Кеннаски во тьме
Шрифт:
Чуть одуловатое, властное лицо с крупным носом и сросшимися у переносицы бровями надвинулось на Шмерца. Светло-серые глаза заглянули в него, как в бельевой шкаф.
– Поднимайтесь, - сказал господин Кеннаски.
Повинуясь приказу, Шмерц воплотился в среде невысоким человеком, одетым в джинсы и синюю, с узором, рубашку.
– Я, честно говоря, привык обходиться без излишней визуализации, - сказал он, щурясь от нарастающего во тьме света.
– И сосредоточиться проще, и доступ, простите, к инструментарию и проблемным участкам происходит на порядок быстрее.
– Требования безопасности, -
– Именно из-за простоты доступа. Садитесь.
Свет схлынул, и Шмерц обнаружил себя на берегу. Небо было белесо-голубым. Море - чуть зеленоватым. Солнце висело мутным пятном над головой. Дешевый пластиковый столик под выцветшим зонтом белел на приподнятой смотровой площадке, огороженной гнутыми перилами. Волны с шипением лизали бетонное основание.
– Это Коста-Маратто, - сказал господин Кеннаски, когда Шмерц опасливо угнездился рядом с ним на стуле под зонтом.
– Я был там три или четыре раза.
– Пустынный вид.
Господин Кеннаски тяжело двинул челюстью, но ничего не сказал.
Некоторое время они молча созерцали море, гнилой зуб скалы метрах в двухстах от берега и одинокую птицу, парящую в вышине.
На песке лежали водоросли и медуза. Бриз теребил тент.
– Когда-то мне здесь было хорошо, - сказал господин Кеннаски.
– Понимаю, психоактивное воспоминание, - сказал Шмерц.
Господин Кеннаски стукнул пальцем по пластику, словно пригвоздил муху.
– Я держу под собой три кластера, - сквозь зубы произнес он, глядя на психопаста.
– Кроме того, мое слово кое-что значит еще в четырех. Это большая игра и большие деньги. Серьезные дела. Люди, которые соперничают со мной, и свора молодых пижонов, которые точат зубы на все, что плохо лежит, должны быть уверены, что я стою твердо...
Щуря глаза, он переждал порыв ветра.
– Но стоит с моей стороны проявиться слабости, пожалеть одного, не достаточно строго наказать второго, отсрочить выплаты долга третьему, как это порождает сомнения в моей способности контролировать жизненное пространство и решать дела. А это чревато проблемами как для меня, так и для любого из ин-комьюнити, потому что я отождествляю собой для них и закон, и порядок, и работодателя, и Господа Бога.
– То есть, вы проявляете слабость?
– уточнил Шмерц.
– Спонтанную. И не я.
– А кто?
– Вирус.
– Я не знаю, как он появился во мне, - сказал господин Кеннаски угрюмо.
– Давно?
– Возможно, со дня физической смерти.
– Когда Линда Бенбауэр...
Господин Кеннаски соединил пальцы в щепоть, и Шмерц онемел.
– Это имя здесь не произносится.
Светло-серые глаза посмотрели так, что Шмерц понял: обострять, если он хочет остаться в живых, нельзя.
– Теперь говорите, - разлепил пальцы господин Кеннаски.
– Может так быть, что он был внесен заранее?
– осторожно спросил Шмерц.
– Да. Через меня проходят петабайты трафика. Около десяти процентов составляют шпионские, рекламные или деструктивные модули. Еще двадцать процентов могут содержать вредоносные вложения.
– Это именно психовирус?
– Да. Он влияет на принятие решений и сидит глубоко во мне. Ваша задача -
найти его ядро и вырезать из меня ко всем чертям.Несколько секунд Шмерц молчал.
– А энперфект Югир, он занимался вашей проблемой?
Господин Кеннаски кивнул.
– Занимался. А потом почему-то решил, что ему совсем не хочется жить и выпал с сорок третьего этажа.
– Сам?
Господин Кеннаски позволил себе короткую улыбку.
– Конечно, нет. Такие люди, как Югир, почему-то очень часто начинают считать себя умнее других. Видимо, копание в чужих мозгах как-то возвышает собственные.
Он наставил палец на солнце и сдвинул его вниз.
Стало темно. Под зонтом зажглись разноцветные лампочки. Над пляжем поплыла тихая музыка, словно где-то, невидимый, притаился ресторанчик с музыкантами, играющими по вечерам. Две гитары и маракасы.
Что-то испанское, древнее, давно забытое.
– Он пытался утаить информацию?
– спросил Шмерц.
– Он пытался ей поделиться, - сказал господин Кеннаски.
– А мое будущее?
– Зависит от твоих успехов. Но память я тебе в любом случае обнулю. Это не обсуждается.
– Энперфект Югир что-то успел выявить?
– Да, он определил несколько эпизодов, где вирус проявил себя явным образом. К сожалению, на этом мы и расстались.
Шмерц вздохнул.
– В сущности, я готов начать.
– Прекрасно, - сказал господин Кеннаски.
– Посидим еще чуть-чуть.
Шмерц подумал, что если вирус находится в памяти господина Кеннаски, он мог прорасти глубоко в его прошлое. Странно, что он пробрался на смарт-хэды "Хаплона" незамеченным. Разве что существовал в господине Кеннаски как множество латентных модулей. А инициация и сборка произошли вместе с физической смертью.
Такое вполне возможно.
Солнце упало в море. Погасли лампочки под тентом. Какое-то время господин Кеннаски и Шмерц сидели в темноте, слушая, как затухает перебор гитарных струн.
– Моя память - не самое приятное место, - сказал господин Кеннаски.
– А выбранные эпизоды показывают неприглядную сторону моей работы.
– Я - психопаст, - сказал Шмерц.
– Мне приходилось править психику разных людей. Хоть я и предпочитаю избегать визуализации, в некоторых случаях это было необходимо. Поверьте, я видел всякое и один раз даже чистился.
– Как это?
– Удалял из памяти то, что увидел.
Господин Кеннаски хмыкнул.
– У меня все проще.
Первый эпизод произошел в обшарпанном гостиничном номере где-то на окраине кластера.
Гостиницы такого типа служили убежищем для разного рода мутных личностей, переселенцев, искателей лучшей жизни, опустившихся иков, фриков-трэшеров, любителей "клубнички" и геномодификантов без работы.
В памяти господина Кеннаски номер был выстроен с изощренной точностью.
Помещение имело размеры три на пять метров, желтоватый пластик формировал пол, стены и потолок, информационный экран занимал часть стены. Три стула, стол, вспененные диван и кресло числились мебелью. Один из дальних углов занимал округлый модуль санузла. В другом белело продавленное ложе для выхода в сеть.