Грек Зорба
Шрифт:
– Если бы можно было понять, - сказал он, - о чём говорят камни, цветы, дождь! Очень может быть, что они зовут, зовут нас, а мы не отзываемся. Когда же люди станут слышать, прозреют? Раскинут руки, чтобы объять камни, цветы, дождь, людей? Что ты об этом скажешь, хозяин? Твои книги, что они говорят?
– Чёрт бы их побрал, - сказал я, употребив любимое выражение Зорбы, - чёрт бы их побрал!
Он взял меня за руку.
– У меня есть идея, хозяин, только ты не сердись: надо собрать все твои книги в кучу и сжечь их. После этого, кто знает, ты не глуп и славный парень… может быть из тебя кое-что и выйдет!
«Он прав, он прав!
– воскликнул я
Зорба колеблется, раздумывает, потом, спустя минуту говорит:
– Я кое-что понимаю и…
– Что же? Говори!
– Не могу это выразить. Но мне кажется, будто я что-то понимаю. Если же я попытаюсь это сказать, я могу все погубить. Как-нибудь, когда буду в ударе, я тебе это станцую.
Дождь пошёл сильнее. Между тем мы дошли до деревни. Маленькие девочки гнали с пастбищ овец, крестьяне распрягли волов, не закончив пахоту. Веселая паника охватила село из-за ливня. Женщины, пронзительно крича, гнались по улочкам за детьми, глаза же их были полны смеха; на густых бородах и подкрученных усах мужчин висели большие капли дождя. От земли поднимался терпкий запах камней и травы.
Промокшие до костей, мы ввалились в кофейню «Целомудрие». Она была полна народа, одни играли в карты, другие громогласно спорили, словно перекрикивались в горах. В глубине за небольшим столом восседали на деревянной скамье старейшины: дядюшка Анагности в белой рубашке с широкими рукавами; Маврандони, молчаливый, суровый, он покуривал своё наргиле, уставившись глазами в пол; здесь же был учитель средних лет, подтянутый, импозантный, облокотившись на свою толстую трость, он со снисходительной улыбкой слушал волосатого гиганта, который только что вернулся из Кандии и расписывал чудеса большого города. Хозяин кофейни слушал, стоя за стойкой, и смеялся, следя в то же время за поставленными на огонь кофейниками.
Увидев нас, дядюшка Анагности поднялся и сказал:
– Не сочтите за труд, подойдите сюда, земляки.
Сфакианониколи рассказывает нам о том, что он видел и слышал в Кандии; это очень забавно, идите сюда. Он повернулся к хозяину кофейни:
– Две рюмки раки, Манолаки!
Мы сели. Одичавший пастух, увидев незнакомых людей, весь съёжился и замолчал.
– Ну, давай дальше, ты, небось, и в театр ходил, капитан Николи?
– спросил учитель, желая чтобы тот продолжил.
– Понравилось ли тебе там? Сфакианониколи протянул огромную руку, обхватил стакан и, разом проглотив вино и осмелев, воскликнул:
– А как же, я там был. Кругом всё время говорили: «Котопули здесь, Котопули там». И вот, однажды вечером я перекрестился и сказал: пойду туда, честное слово, я тоже хочу её посмотреть.
– И что же ты увидел, храбрец?
– спросил дядюшка Анагности.
– Говори же!
– Да ничего. Я ничего не увидел, клянусь вам. Люди слышат разговоры о театре и думают, что это должно быть забавно. Совсем не так. Мне жаль денег, которые я истратил. Театр вроде большого кафе, совсем круглый, как овчарня, и битком набит людьми, стульями и подсвечниками. Я чувствовал себя не в своей тарелке, был очень взволнован и ничего не видел. «Боже мой!
– говорю я себе.
– Меня здесь наверняка попытаются сглазить. Надо удирать». В эту минуту одна девица, дёрганая, как трясогузка, подходит ко мне и берёт за руку. «Скажи-ка, - завопил я, - куда это ты меня ведёшь?» Она молча ведёт меня дальше, потом поворачивается и говорит: «Садись!» Я сел. Кругом люди: впереди, сзади, справа, слева, на потолке. «Сейчас наверняка задохнусь, - подумал я, - сейчас подохну, здесь совсем нечем
– «Оттуда, изнутри», - отвечает он мне, показывая на занавес.
И он был прав! Сначала прозвенел звонок, поднялся занавес и вот она, Котопули. Котопули собственной персоной. Вот это женщина, настоящая женщина, скажу я вам! И давай ходить и вертеться туда-сюда. То отойдёт, то подойдёт снова, а потом людям это надоело и они стали хлопать в ладоши, а она взяла и убежала.
Крестьяне корчились от смеха. Сфакианониколи же стал от этого печальным и нахмурился.
– А дождь все льёт!
– сказал он, чтобы переменить тему.
Все посмотрели в ту же сторону, что и он. В эту минуту мимо кофейни быстро прошла женщина с подвёрнутой до колен чёрной юбкой и распущенными волосами. Она была полненькой, мокрая одежда облепила её, подчёркивая упругость волнующегося тела.
Я вздрогнул. «Что за дикий зверёк?» - подумал я. Она показалась мне гибкой и опасной, настоящей сердцеедкой. Женщина повернула на мгновение голову и бросила искрящийся взгляд в сторону кофейни.
– Богородица!
– прошептал юноша с пушком вместо бороды, сидевший возле окна.
– Будь ты проклята, зажигалка!
– прорычал Манолакас, сельский жандарм.
– Жар, распаляемый тобой, ты не утруждаешься охладить.
Юноша у окна начал петь, сначала тихо, словно колеблясь, но постепенно голос его набирал силу:
От подушки вдовы исходит запах айвы.
Я уловил его и не могу уснуть теперь.
– Заткнись, - крикнул Маврандони, направив на него мундштук своего наргиле. Юноша умолк. Один из стариков наклонился к Манолакасу:
– Гляди-ка, дядюшка твой разозлился, - сказал он тихо.
– Если бы мог, он бы её изрубил на мелкие кусочки, несчастную! Сохрани её Господь!
– Эх! Папаша Андрули, - ответил Манолакас, - что я подумал, ты, похоже, тоже прилип к её юбке. Тебе не стыдно, церковный староста?
– Нисколько! Я только повторю: сохрани её Господь! Ты, наверное, не видел детей, родившихся в нашей деревне в последнее время? Они все красивы, как ангелы. А знаешь ли ты почему? Так вот, это всё благодаря ей, вдове! Она, можно сказать, любовница всей нашей деревни: ты гасишь свет и представляешь себе, что сжимаешь в объятиях не свою жену, а вдову. Потому-то, сам видишь, наша деревня плодит таких красивых детей.
Папаша Андрули помолчал с минуту, потом прошептал:
– Будь счастлив тот, кто её обнимает! Ах! Старина, если бы мне было двадцать лет, как Павли, сыну Маврандони!
– Сейчас мы его увидим, он уже должен вернуться!
– сказал кто-то, посмеиваясь. Все обернулись в сторону двери. Дождь продолжал лить как из ведра. Между камней булькали струи воды; молнии из конца в конец полосовали небо. Зорба, у которого от появления вдовы перехватило дыхание, больше не мог выдержать и дал мне знак:
– Дождь кончился, хозяин, - сказал он.
– Пойдём-ка отсюда.
В дверях показался совсем юный парнишка, босой, растрёпанный, с огромными блуждающими глазами. Именно таким изображают иконописцы святого Иоанна Крестителя с чрезмерно увеличенными от поста и молитв глазами.
– Привет, Мимито!
– вскричал кто-то с громким смехом.
В каждой деревне есть свой дурачок, а если нету, то его сотворят, чтобы веселей проводить время. Таким был Мимито.
– Друзья, - заикаясь, воскликнул он тонким, как у женщины, голосом, - вдова Сурмелина потеряла свою овцу. Тот, кто найдёт её, получит награду - пять литров вина.