Чтение онлайн

Когда мы живём в счастье, мы с трудом ощущаем его. Лишь оглянувшись назад, мы зачастую с удивлением вдруг понимаем, насколько были счастливы. Я же был счастлив на этом критском берегу и осознавал это.

Огромное тёмно-синее море раскинулось здесь до африканских берегов. Часто дул горячий южный ветер — ливиец, налетавший из далёкого края раскалённых песков. По утрам море благоухало арбузом; в полдень оно парило, чуть колыхаясь, как едва наметившаяся грудь. Вечером оно вздыхало и окрашивалось в розовый, винный, лиловый и тёмно-синий цвета.

После обеда я развлекался, наполняя ладонь тонким белым песком, чувствуя, как он, тёплый

и мягкий, скользит между пальцев. Рука, как песочные часы, из которых убегает и где-то теряется жизнь. Пусть теряется, а я, любуясь морем, наконец-то понимаю философию Зорбы и чувствую, как мои виски ломит от счастья.

Это напомнило мне мою младшую племянницу Алку, четырёхлетнюю девочку: однажды мы накануне Нового года разглядывали витрину игрушечного магазина, она повернулась ко мне и произнесла изумительную фразу: «Дядюшка Людоед (так она меня называла), я такая счастливая, у меня будто рога выросли!» Я был поражён. Какое чудо эта жизнь и как все души, несмотря на глубоко уходящие корни, в сущности, родственны.

Вспомнил я и вырезанную из эбенового дерева голову Будды, которую видел в каком-то музее. Будда был освобождён, высшая радость наполняла его после агонии, длившейся семь лет. Вены на его лбу по бокам были настолько раздуты, что выступали в виде двух мощных рогов, скрученных наподобие стальных пружин.

К вечеру дождь прошёл, небо снова стало чистым. Мне хотелось есть, и я радовался голоду - вот-вот должен был прийти Зорба, он разожжёт очаг и начнёт ежедневную церемонию приготовления пищи.

«Опять эта старая бесконечная песня, - часто говорил Зорба, ставя на огонь кастрюлю.
– Можно бесконечно болтать не только о женщинах, будь они прокляты, но и про жратву тоже».

В первый раз за последнее время я почувствовал удовольствие от еды. Зорба разжигал огонь между двух камней, мы начинали есть и пить, завязывался разговор; я, наконец, понял, что принятие пищи одновременно и духовная функция, мясо, хлеб и вино служат тем сырьём, которое превращается в сознание.

По вечерам, без еды и выпивки, усталый после трудового дня, Зорба был угрюм, говорил без воодушевления, слова клещами не вытащить. Его движения были усталыми и неуклюжими. Но едва он, окоченевший и изнурённый, подбрасывал, как он говорил, угля в топку, механизм внутри него оживлялся и набирал обороты. Глаза зажигались, воспоминания рвались наружу, на ногах, словно крылья вырастали, и он пускался в пляс.

– Скажи мне, что для тебя хлеб насущный, и я скажу, кто ты. Кое-кто превращает пищу в сало и отбросы, другие - в труд и хорошее настроение, а некоторые, как я слышал, делают из неё культ. Итак, есть три вида мужчин. Я же не принадлежу ни к лучшим, ни к худшим, держусь где-то посередине. То, что съедаю, я превращаю в труд и хорошее настроение. Это не так уж плохо.
– Он хитро на меня посмотрел и засмеялся.

– Ты же, хозяин, своей пище силишься придать высшее назначение. Но у тебя это не получается, и ты себя казнишь. С тобой происходит то же самое, что произошло с вороном.

– Что же с ним произошло, Зорба?

– Видишь ли, сначала он ходил с достоинством, соответственно ворону. Но однажды он взял себе в голову ходить с важным видом, подобно куропатке. С тех пор бедняга забыл свою собственную походку и теперь не знает, как ходить, и хромает.

…Я поднял голову. Послышались шаги Зорбы, поднимавшегося из штольни. Немного спустя я увидел, что он подходит с вытянутым недовольным лицом, большие

руки болтались, как чужие.

– Добрый вечер, хозяин!
– пробормотал он сквозь зубы.

– Привет, старина. Как работалось сегодня?

Зорба не ответил.

– Я разведу огонь, - сказал он, - и приготовлю поесть.

Взяв в углу охапку дров, он вышел на берег и, мастерски уложив поленья между двумя камнями, разжег пламя. Потом Зорба поставил глиняный горшок, налил в него воды, бросил луку, помидоров, рис и на чал стряпать. Я в это время постелил на круглый низкий стол скатерть, нарезал толстыми ломтями пшеничного хлеба и налил вина из бутыли в калебас, украшенный росписью. Его нам подарил дядюшка Анагности ещё в первые дни. Следя за огнем, Зорба опустился на колени перед горшком, глаза его расширились, но он по-прежнему молчал.

– У тебя есть дети, Зорба?
– спросил я неожиданно.

Он обернулся.

– Почему ты об этом спрашиваешь? У меня есть дочь.

– Замужем?

Зорба рассмеялся.

– Отчего ты смеешься, Зорба?

– Излишний вопрос, - сказал он.
– Конечно, замужем.

Она же нормальная. Я работал на медном руднике в Правице в Халкидиках. Однажды получаю письмо от брата Янни. И правда, забыл тебе сказать, что у меня есть брат, человек замкнутый, рассудительный, набожный, лицемер хороший, словом, человек, что надо, опора общества. Он бакалейщик и ростовщик в Салониках. «Алексис, брат мой, - писал он мне, - твоя дочь Фроссо пошла по плохой дорожке, обесчестив твоё имя. Она заимела любовника, от которого у неё ребёнок. Это подрывает нашу репутацию. Я поеду в деревню и перережу ей глотку».

– Ну, а ты что стал делать, Зорба?

Он пожал плечами:

– «Фи! Эти женщины!» сказал я и разорвал письмо.

Он помешал рис, посолил и усмехнулся.

– Подожди, ты сейчас услышишь самое смешное. Два месяца спустя я получаю от моего глупого брата второе письмо: «Желаю тебе здоровья и счастья, мой дорогой брат Алексис!
– пишет этот дурак.
– Честь восстановлена, ты можешь ходить с высоко поднятой головой, этот человек женился на Фроссо!»

Зорба повернулся и посмотрел на меня. При свете сигареты я видел его блестящие глаза. Он снова пожал плечами:

– Фу! Эти мужчины!
– сказал он с едва уловимым презрением.

– Чего ещё ждать от женщин?
– немного спустя добавил он.
– Они готовы заиметь ребёнка от первого встречного. А чего ожидать от мужчины? Они попадают в расставленные сети. Запомни это, хозяин!

Он снял кастрюлю с огня, и мы принялись за еду.

Зорба вновь погрузился в свои мысли. Его терзала какая-то забота. Он смотрел на меня, порываясь что-то сказать, но крепился. При свете керосиновой лампы я ясно видел его озабоченные, беспокойные глаза.

Я больше не мог сдерживаться:

– Зорба, ты что-то хочешь мне сказать, так говори. Если у тебя начались схватки, рожай! Зорба молчал. Он подобрал небольшой камень и с силой бросил его в раскрытую дверь.

– Оставь камни в покое, говори!

Зорба вытянул морщинистую шею.

– Ты доверяешь мне, хозяин?
– спросил он, с тревогой глядя мне в глаза.

– Да, Зорба, - ответил я.
– Что бы ты ни делал, ты не сможешь обмануть. Даже если ты очень захочешь, ты не сможешь. Ты вроде льва или волка. Эти звери никогда не смогут вести себя, как бараны или ослы - так определено им природой. Таков и ты: Зорба - до кончиков ногтей.