Чтение онлайн

– Ну?

– Жила на Центральной автобусной станции, потом у сутенера на квартире.

– Никто тебе не мешал обратиться в Гиллель [287] или в полицию. Разве ты нелегалка, которая боится депортации? Насколько я знаю, твой отец выправил вам всем израильские удостоверения. Если ты ничего не сделала, чтобы не жить такой жизнью, значит, это тебя устраивало.

Лицо Фейги дернулось, а я с удовольствием это отметил. Почему мне одному должно быть больно?

– В последний раз я видела тебя в конце 2006-го на Центральной станции. Ты кого-то встречал и пришел заранее. Ты скользнул по мне взглядом, как по неодушевленному предмету. Больше всего тебя волновало, чтобы вокзальная шлюха не приблизилась к тебе, такому холеному и благополучному, не испачкала, не осквернила.

Похоже, Фейга просто злится на меня за то, что у меня после ухода из общины жизнь сложилась лучше, чем у нее. Кажется, Малка называет это “классовая ненависть”. Да, классовая ненависть.

– Ты обвиняешь меня в том, что араб подобрал тебя на вокзале?

– В любой общине удел женщины это дети и куча работы. Так если мне все равно это на роду написано, то почему не делать это с кем-то, кто видит во мне человека?

– Это у тебя не первый ребенок?

– Второй.

– Где первый?

– Спит. Прикажешь разбудить?

– Не вижу необходимости.

Пауза.

– Ты больше ничего не хочешь меня спросить?

– Зачем? Мне и так все ясно. Я прекрасно вижу, кому ты лояльна. Люди сильнее всего ненавидят тех, кого предали. Не пытайся повесить на меня ответственность за свое предательство. Мой моральный облик тут совершенно не при чем. Я такой, какой есть, и если тебе это не по нутру, это твоя проблема, а не моя.

– А чего ты, собственно, ожидал? Что я буду каяться в своей глупости и умолять тебя спасти меня из этой арабской клоаки?

Именно этого я и ожидал, именно на это надеялся. Я был готов рисковать своей жизнью и жизнью людей, я был готов сорвать операцию и получить нахлобучку, потому что жизнь и свобода еврейки и ее детей для меня абсолютная ценность и не предмет для торга и переговоров. Человек может ошибиться, сделать глупость, он от этого не перестает быть своим. Упавшего не по своей вине надо поддержать, а не толкать. За несколько минут от моей лучезарной мечты остались дурно пахнущие куски. Я не сделал тебе ничего плохого, Фейга, но ты мне очень больно отомстила.

– Я не собираюсь тебя спасать. Я собираюсь сделать так, чтобы ты предстала перед военным судом как пособница террориста и получила максимальный срок.

Голубые глаза сначала расширились от страха, а потом сузились от ярости.

– Детей ты не получишь.

– Ты родишь, прикованная наручниками к кровати. Я и моя жена будем воспитывать твоих детей как своих. Как евреев.

– Зачем тебе? Или твоя китайская кукла не способна рожать? Или она только минеты умеет делать?

Что-то сверкнуло у Фейги в руке, плоский заостренный кусок металла, похожий на лезвие. Я пригнулся, и она хоть неглубоко, но все-таки успела меня полоснуть. Рана жгла и саднила, оливковая форма набухла и потемнела. Я держал ее за запястья, а она вырывалась и плевалась мне в лицо горячей слюной. Я был счастлив. Теперь ее точно посадят.

Обеспокоенные тем, что из-за двери перестали доноситься голоса, ребята ввалились на кухню и увидели нас и следы крови на полу. Эйтан быстро и четко надел Фейге пластиковые наручники и привязал ее к стулу.

– Аккуратно! – подал голос я.

– Ты еще здесь, Стамблер! – разозлился Эйтан. – От тебя одни проблемы! Марш в санчасть, чтобы я тебя не видел здесь больше! Немировский и Эфрат, пойдете с ним. Навязали вас, резервистов, на мою голову. Увидел беременную бабу и решил играть в гуманизм? Да она бы даже в родах тебя полоснула! Марш отсюда!

– Она еврейка. Ребенок один из нас. Старший, соответственно, тоже.

Все замерли, стало слышно, как гудит одинокая муха под потолком.

– Откуда ты знаешь?

– Мы были соседями.

Она жила в Меа Шеарим.

Теперь у них сложились в общую картину неарабская внешность Фейги и ее хороший, но странноватый иврит.

– Она хотела уйти?

– Я сам на это надеялся. Но, как видите, нет.

Я встал со стула, и Эфрат очень вовремя подставил мне плечо. От счастья и от потери крови кружилась голова.

– Я тебе не ответил, Фейга. Малка способна. У нас двое своих детей. А зачем мне это, ты все равно не поймешь. Американцы, спасавшие своих детей из Вьетнама, поняли бы. Но не ты.

В этот вечер я еще услышал от Эйтана полный набор, включавший в себя “навязали-вас-резервистов-на-мою-голову”, “чем-ты-вообще-думал” и “газетчики-съедят-нас-с-костями”. Но он выгородил меня перед начальством, и взыскания на меня никто не наложил. Он не мог этого вслух сказать, но знал, что я прав. В конце концов, речь идет о человеке, который, лежа на больничной койке, сказал пришедшему к нему с протокольным визитом президенту Бушу:

– Free Jonathan Pollard, Mr. President [288] !

В том, что Малка поддержит меня, я не сомневался. Еврейские женщины и их дети, застрявшие в арабской среде, были для нее источником боли, потому что чаще всего она была не в силах им помочь. Она обрадуется, что хоть двое еврейских детей, спасенных из арабского плена, обретут у нас дом и семью. Страшно даже подумать, что их в Дженине ожидает. Мать в тюрьме, отец в бегах. Арабского сироту всегда защитит родня, клан, из которого происходит мать. Можно сказать, что я действую в рамках арабской же культуры. У Фейги есть клан. Ам Исраэль.

Но ничего не могло подготовить меня к тому, что израильское общественное мнение в очередной раз расколется по вопросу “кто-же-все-таки-еврей”, что люди начнут вслух говорить о том, что наше общество безжалостно к женщинам, и если ушло вперед от арабского, то не очень далеко. Организация “Бе-целем” наняло Фейге адвоката. Во всех интервью она утверждала, что я приставал к ней, а она оборонялась. Всем было ясно, что эти заявления шиты белыми нитками, но журналисты любят жареное. Особенно повеселила меня история, как я из садистского удовольствия разрядил в фейгиного мужа всю обойму после того, как он сдался и, связанный, лежал на полу. В своем стремлении вывалять в грязи ЦАХАЛ, они заодно оклеветали и его, так как трусом он все-таки не был и умер, сопротивляясь. Но кого интересуют такие мелочи?

То, что “Бе-целем” и пресса на весь Израиль ославили меня насильником и садистом, было неприятно, но, скажем так, ожидаемо. Гораздо труднее было выдержать удар оттуда, откуда я его не ожидал, и от людей, чьим мнением действительно дорожил. Ребята из Гиват Офиры смотрели на меня, как на чудака, который неизвестно зачем ищет себе на голову хлопот и неприятностей. Моральное обязательство вернуть своим каждого еврейского ребенка, который по глупости своей матери растет среди арабов, был им совершенно не очевиден. Они всерьез старались уверить меня, что потомство араба и еврейки, согласившейся произвести такое потомство, уже безнадежно испорчено. Что если Фейгины дети будут считаться моими и носить мою фамилию, то они ее неминуемо опозорят. Я, как дурак, ссылался на алаху, где ивритом по белому написано, что дети еврейки евреи и что пленных полагается выкупать. Потом перестал. На всех не угодишь. Как говорит Малка, я не купюра в сто шекелей, чтобы всем нравиться. В устах Малки это звучало очень смешно, потому что сама она как раз всем нравилась. Ну, или почти всем.