Город на холме
Шрифт:
– У защиты есть еще вопросы к свидетельнице? – очнулся наконец прокурор.
– Шрамы на вашей спине -это дело рук вашего мужа, а раввины поселения велели вам оклеветать борца за свободу Палестины.
– Все! – ледяным тоном сказал судья. – Я понял содержание вашей альтернативной версии. Больше я свидетельницу не задерживаю.
– Ваша честь, дайте мне три минуты. Я хочу ответить, хоть вопроса и не было.
– Отвечайте.
Малка выпрямилась во все свой великолепный рост, раскосые глаза наполовину вылезли из орбит, на шее натянулись жилы, но голос был по-прежнему спокойным.
– В качестве отдыха от борьбы за свободу Палестины от евреев ваш клиент пытал меня и растлевал ребенка. Я не боюсь мужа. А то, что его враги его боятся, это хорошо, это нормально и правильно. Вы дожили до преклонных лет, но
Ее ресницы взметнулись вверх, глаза уставились прямо на меня, в неприметную камеру, висящую под потолком в зале суда. Губы шевельнулись, как тогда, когда она в первый раз приснилась мне, еще в Меа Шеарим. Ты сильный, Шрага. Ты справишься. Конечно, справлюсь. Меня несколько раз серьезно били, у меня два ножевых ранения и два огнестрельных, я до крови ударился головой о приборную доску бульдозера, от производственных травм у меня плохо гнутся пальцы на левой руке и сместились диски в спине, но почему так больно именно сейчас?
– Ну что ты сидишь, как на похоронах? – зашипел на меня тесть. – Ему жена на всю страну в любви признается, от счастья вся светится, а он сидит, как мумия на трибуне Мавзолея, прости Господи.
Вслед за Малкой был вызван сержант, производивший арест. Адвокат пыталась ловить его на чувстве вины. Известно ли вам, что в результате ареста отец моего подзащитного перенес обширный инфаркт? Известно ли вам, что малолетняя племянница моего подзащитного от страха перед вашими солдатами пыталась выброситься из окна? Сержант отвечал односложно и по-деловому.
– Скажите, сержант, вам совсем не стыдно?
– Простите, за что?
Не случайно в списке преступлений оккупационной армии перед семьей подзащитного не упоминались жена и дети. Чтобы араб из небедной семьи, без явной инвалидности, в тридцать лет ходил в холостяках – это неслыханно. Значит, там такие глубокие нарушения личности и психики, что под ковер их не заметешь, от потенциальной невесты не скроешь, перед родней и соседями не оберешься позора. Этот человек не пригоден для создания семьи, для нормальной жизни. А вот для джихада – в самый раз.
Вслед за сержантом был вызван тот самый капитан, сын узника Сиона, на которого упала неприятная обязанность просматривать видеотеку арестованного. Ему досталась больше всех. Если в начале процесса адвокат Унгерман напоминала мне (вспомнил слово!) воблу, - а в дальнейшем щуку, то сейчас она превратилась в настоящую пиранью. Она вцеплялась в каждое сказанное свидетелем слово и трепала его на лоскутки. За полчаса она двадцать раз назвала капитана некомпетентным, десять раз дураком, а намеки в стиле “русские тут понаехали” звучали буквально в каждой фразе. Конечно, русская алия не без проблем, конечно, каждую крупицу знаний о своем наследии им приходилось с боем выцарапывать, конечно, с ними паршиво обошлись, но в их суровой холодной России их научили многим полезным вещам – например, любить свою страну, какой бы она ни была. И за это они нашей самозванной элите так ненавистны.
– Я что-то перестал вас понимать, госпожа Унгерман, – сказал, наконец, судья. – Если у вас есть сомнения в аутентичности съемок, то вам следовало пригласить своего эксперта, чтобы он посмотрел на эти спорные доказательства.
– У нас нет эксперта, – растеряно отозвалась Унгерман.
Такого хода со стороны судьи она явно не ожидала
– Позвольте вам не поверить. Поддержать вашего клиента пришел цвет израильской науки, и нет никого, кто бы мог отличить аутентичную сьемку от поддельной?
Тесть хмыкнул, Орли тоже еле сдержала смешок. Я недоуменно на них посмотрел. По-моему, ничего смешного судья не сказал. Из их объяснений я понял следующее. “Цвет израильской науки”, сидящий в зале, был исключительно гуманитарных специальностей. Чтобы уличить прокуратуру в изготовлении поддельных съемок, надо обладать техническими знаниями и навыками, а вот в этом они были, мягко говоря, не сильны. Технарь уважает факты, иначе он просто не сможет выполнить свою работу. Людям, сидящим в зале суда, факты давным-давно заменили лозунги их студенческой молодости и разросшееся чувство вины, требующее все новых и новых жертв. Малка и Офира лишь поленья в этом ненасытном костре.
Ненавижу.Где-то часов в шесть судья объявил, что допрос обвиняемого и вынесение вердикта состоятся завтра в девять утра. Тут же открылась дверь и появилась Малка в сопровождении солдатки. Бледная, измученная, что они с ней там делали.
– Сейчас вся эта журналистская братия отчалит, и вы можете спокойно идти ночевать в отель. Вот ваши ваучеры, командование оплачивает свидетельнице и сопровождающему лицу одну ночь пребывания. Завтра в семь тридцать за вами заедут. А сейчас сидите, пока мы вам не дадим знать, что можно выходить.
– А мы? – спросила Мейрав.
– А вы идите домой. Журналистов интересует только ваша мама.
Солдатка ушла. Мы распрощались с семейством, Орли с Яроном отбыли в Тель-Авив, тесть сказал, что придет завтра один.
– Дед, ты нас забыл спросить? – возмутилась Смадар на иврите. – А мы тут что, мимо пробегали?
– Девочки, дед прав. Ничего интересного там завтра не будет. Еще одна порция соплей про то, как им тяжело живется при оккупации. Я думала, вам уже надоело.
– Ну, в общем, надоело… – согласились близнецы.
– Так и идите себе в школу. Когда мне была нужна поддержка, вы меня поддержали. Завтра только вердикт объявят.
– А если оправдают? – две пары глаз широко распахнуты, две тонкие беззащитные шейки вытянуты. Вылитая мать. Нет, все-таки русские – жесткие люди, совершенно не жалеют детей. Какого черта тесть их сюда привел смотреть на этот кошмар? Рано им, рано. Похоже, он осознал свою ошибку.
– Если оправдают, тогда будем думать, как с этим жить дальше.
Мы с Малкой остались одни. Некоторое время она просто сидела с закрытыми глазами и молчала. Сидела, конечно, у меня на коленях и голову мне на плечо положила. Все, больше мне ничего не надо. Кто-то общается с миром разумом, кто-то языком, кто-то интуицией. Залман и Моше-Довид предпочли бы существовать в виде бестелесного разума, чтобы заботы по поддержанию тела не отвлекали их от изучения Торы. Натан, как антенна, ловит эмоции окружающих, и поэтому, оценивая людей и предсказывая их поступки, всегда оставляет меня далеко позади. Я же всегда предпочитал взаимодействовать с миром при помощи тела, физически изменять свою среду обитания. Ребенком и подростком я ни одного урока не мог высидеть в йешиве до конца. Мне обязательно надо было встать, походить, сделать что-нибудь конкретное. В дебатах мудрецов, в хитросплетениях логики, я пытался ухватиться хоть за какую-нибудь деталь, которая бы раскрыла мне, как применить полученные знания в собственной жизни. Искал и не находил. Арамейские слова просачивались сквозь пальцы, как песок, оставляя после себя слабую головную боль. Кстати, мой дебют как сантехника состоялся не в Хевроне, а задолго до этого, в родной йешиве. Из-за очередной заварушки на территориях арабский сантехник не явился, и сделать работу было некому. О том, чтобы платить арабу с территорий столько, сколько его труд действительно стоил, речь даже не заходила. Платить тот минимум, который потребует себе за работу любой еврей, даже оле-хадаш, их душила большая жаба. Я покрутился в библиотеке, посмотрел, как работает тамошний сантехник, где какие вентели, и сумел повторить этот нехитрый набор действий. Несмотря ни на что, я надеялся, что отец похвалит меня за инициативу, расторопность и за то, что руки растут из правильного места. Черта с два. Он только наорал, что не дело сыну уважаемого человека копаться в канализации, что я его опозорил и что если я хочу продолжать его сердить, то отлынивать от изучения Торы это самый верный способ. Отлынивать от изучения Торы, я, конечно, не перестал. Только перестал интересоваться, что отец по этому поводу скажет.
– Шрага, с тобой так тепло… спокойно… безопасно.
Вот, слышишь, лживая пиранья. Ей со мной тепло, спокойно и безопасно. Мне захотелось ее порадовать и я сказал:
– Ярон… пусть приходит к нам, если тебе это в радость. Но один.
– Не придет, – зашелестело у моего плеча. – Ты бы пришел в дом, где меня видеть не хотят?
– Не смей сравнивать, – прошептал я, прижимая ее к себе. – Не смей.
– Ты мать свою забросил только потому, что я ей не нравлюсь.
Я не забросил. Я деньги на счет перевожу. А общаться, чтобы поставить галочку в графе “почитай отца и мать” - увольте. У меня всегда было плохо с исполнением непонятных бессмысленных ритуалов.