Чтение онлайн

На следующее утро мы сидели в той же комнате вдвоем с тестем и смотрели в экран. Малку опять изолировали, потому что свидетелям наблюдать за процессом не полагалось. Судья терпеливо выслушал длинную сагу об ужасах оккупации и драматическую речь адвоката. Сьемки подделаны, Малка наговаривает на ее клиента, чтобы опорочить национально-освободительную борьбу палестинского народа. Но это все судью не убедило. Валид Иссам Кобейри был признан виновным и приговорен к десяти годам тюрьмы с последующим выдворением по месту рождения – в сектор Газа. Будем надеятся, что Ури Страг прав со своим медицинским заключением. Национально-освободительная борьба палестинского народа пусть ищет себе новый символ. А нам пора домой. Зал суда опустел, экран погас. Дверь распахнулась, и появился судья собственной персоной. Он заглянул в бумажку:

– Гиора Литманович.

–

Здесь! – по-военному откликнулся тесть.

Судья пожал ему руку.

– Вы воспитали замечательную дочь.

Самое интересное, что он прав. Пусть тесть не видел Малку с трех до восемнадцати лет, но он так себя вел, что она его уважала. Это и есть воспитание.

Судья повернулся ко мне.

– А ты, значит, и есть тот самый садист, который каждый день кого-нибудь избивает между завтраком и утренней молитвой?

– Вообще-то молиться полагается до завтрака, – изрек я.

Видимо, я опять чего-то не понял или что-то не то сказал, потому что тесть и судья переглянулись с таким видом, как будто им трудно не засмеяться.

– Слушайте, как ваша дочь с ним живет?

– Очень хорошо. Вы же слышали, ваша честь.

– Слышал. Значит так, Аспергер. Я выслушивал этот бред, что ты будто бы истязал свою жену с единственной целью – не дать им повода для аппеляции. Я понимаю, что было неприятно, но поверь, это было необходимо. Вертолет ждет вас на крыше. Катитесь в вашу Кирьят-Арбу и будьте там счастливы. Шалом.

Распорядившись таким образом, судья нас оставил.

– Как он меня назвал? – спросил я тестя.

– Аспергер. Это такая болезнь, когда у человека плохо с чувством юмора, он воспринимает все буквально и не видит за деталями общей картины.

На крыше меня ждал сюрприз. Там толпилась вся судебная канцелярия, десяток младших офицеров и десяток солдат. Вертолет взмыл в небо, они сорвали с голов береты и замахали нам вслед.

Их было много, этих людей, чьих имен я так никогда и не узнал, – мужчин и женщин, религиозных и светских, в форме и без оной. Они провожали Малку теплыми взглядами и говорили ей добрые слова, они дарили ей цветы и отказывались брать у нее деньги за бензин, они отдавали ей честь и просили благословения. Народ сам, своей властью, ее признал. Теперь, когда все всплыло, Малка стала посещать нашу местную микву, не боясь начать в маленькой Кирьят-Арбе волну слухов и напугать пожилую баланит [280] до инфаркта. В первое посещение ее тут же пропустили без очереди в отдельный люксовый бассейн, куда допускались только невесты перед свадьбой, женщины, пришедшие на первое окунание после родов и жены арестованных. Баланит не cмогла сдержать слез. А Малка и в микве не перестала быть соцработником.

– Гверет Либерман, давайте попробуем следующий раз сменить рутину. Я подожду своей очереди на общих основаниях, а вы не будете так расстраиваться.

– Да разве же дело во мне, деточка? Тебя вон как истерзали.

– Но ведь не съели, а так, обгрызли по мелочи. Как же я без вашей помощи окунаться-то буду?

Все получилось так, как Малка хотела. Неисправимая оптимистка, она надеялась, что евреи все-таки поняли, что их ждет в многоконфессиональном государстве, управляемом по законам Шариата. Я хоть и не был оптимистом, но тоже надеялся. К моему удивлению и радости кое-что поняли наши близнецы. Не могу сказать, что они на следующее утро проснулись праведницами, но они перестали скандалить с Малкой, а мне теперь хамили не постоянно, а так, по настроению. Уже победа.

Не успели мы отойти от одной судебной эпопеи, как мне пришло письмо из Хайфы. Там говорилось, что я вызываюсь ответчиком по делу, где другими ответчиками значились, ни больше, ни меньше, Государство Израиль и Армия Обороны Израиля. Мне от такой чести плохо не станет? В качестве истцов значились Кен и Милдред Каннингем. Родители Рахели. То, что иск гражданский, а не уголовный, меня не слишком утешило. А по-настоящему я разозлился когда узнал, что они подали в суд на компанию “Катерпиллар”. Странно, но иск против израильского правительства и ЦАХАЛа не вызвал у меня таких сильных эмоций. За последние несколько лет я какой только строительной техникой не управлял, но бульдозер DS9 Caterpillar был у меня первым, и я, как дурак, к нему сентиментально привязался. Уже сколько еврейских домов

было разрушено этой машиной, но для меня он когда-то был домом большим, чем казарма. В этой кабине я впервые почувствовал себя хозяином своего пространства. Я был никем, нищим необразованным мальчишкой из средневекового гетто и, управляя этим бульдозером, впервые понял, что могу кем-то стать. Но это все мои личные дела. А так поведение супругов Каннингем напоминало мне поведение Реувена. Он был энергичный и подвижный мальчишка, но страшно неуклюжий, типичный слоненок в посудной лавке, точно не в Малку. Он постоянно обо что-нибудь стукался и приходил от этого в ярость, хватал первый попавшийся предмет и начинал со всей дури колотить о мебель, дверь или любое другое препятствие, посмевшее у него на пути оказаться. Но человеку все-таки четыре года, а тут взрослые люди. Их дочь решила бросаться под бульдозер, а виновата в этом, конечно же компания, эти самые бульдозеры производящая.

Когда представитель прокуратуры заявил мне, что я буду давать показания из-за барьера, чтобы истцы меня не увидели, я хотел встать и уйти. Почему я должен прятаться? Я не совершил преступления, не был осужден. Перебирая в памяти подробности того мартовского дня семилетней давности, я не мог обозначить ни одного момента, о котором мог бы сказать “если бы я не…”. Я оказался в этом бульдозере, потому что родился в еврейской семье в Иерусалиме. Потому что я перестал верить тем, кто меня учил, и тому, чему меня учили. Все равно от моей учебы и молитвы не было никакого проку, не может быть проку, когда с ненавистью и из-под палки. Самое лучшее, что я мог сделать, – это встать на пути у убийц. Заслонить собой мать, младших, Офиру, Малку, которую я тогда еще не имел счастья знать. Я благодарен Всевышнему за то, что он дал мне такую возможность. Окажись я в этом бульдозере еще раз, я бы делал все то же самое.

Пришлось сидеть за перегородкой. В конце концов, это ненадолго. На вопросы судьи и адвокатов отвечал какой-то другой человек, с таким же лицом и таким же голосом, как у меня, с такой же синей с белым кипой на поседевших в прошлом году волосах, в таких же джинсах и таком же свитере, но это был не я. Настоящий я уже давно бы встал и сказал – мы уже шестьдесят лет здесь защищаемся и будем защищаться еще шестьдесят. И еще. Сколько понадобится. Кому не нравится – катитесь из нашей страны к чертям собачьим.

Заседание с моим участием закончилось, я вышел на стоянку, сел в машину, но никуда не поехал. Ждать пришлось недолго, из здания суда вышли супруги Каннингем в сопровождении адвоката. Я вышел из машины и медленно пошел в их сторону, стараясь не спугнуть. Сердце стучало оглушительно, я был вынужден напомнить себе, что никому, кроме меня, не слышно.

– Мистер Каннингем и вы, мэм. Вы просили суд, чтобы вам позволили увидеть того, кто управлял бульдозером. Вам было отказано. Я считаю, что это несправедливо. Это был я. Моя фамилия Стамблер. Вы вправе высказать мне все, что хотите.

– Вы не имеете права разговаривать с моими клиентами напрямую. Только через меня, – раздался голос с утрированным арабским акцентом.

Заткнись, дерьмо. Я не хочу видеть тебя иначе, чем через прицел, а слышать не хочу вообще. Я не нуждаюсь в посредниках и уж во всяком случае, ты мне для этого не подходишь.

Милдред напряженно вглядывалась в меня, словно искала чего-то. Кен смотрел куда-то мимо, его лицо застыло от ненависти. Интересно, долго мы будем так стоять? Наконец, Милдред нарушила молчание:

– Ты хочешь попросить у нас прощения?

– Нет, мэм. Мне жаль Рахель и жаль вас, но я не мог сформировать намерения ее убить хотя бы потому, что никогда не видел ее живой.

Наконец-то Кен соизволил на меня взглянуть.

– Тебе нравится издеваться над нашим горем? Ты убил нашу дочь, и тебе не в чем раскаиваться?

– Не в чем, мистер Каннингем. Вы хотели видеть водителя бульдозера, и я не видел причин прятаться от вас. Но если вы хотите раскаяния и извинений, то за этим вы должны идти не ко мне, не к моему командованию и не к моему правительству. Люди, которым ваша дочь помогала, считают убийство еврейских гражданских лиц легитимной вооруженной борьбой. Это их право, но и жизнь вашей дочери они оценили за дешево. Они сочли, что ее можно принести в жертву ради пустого дома и туннеля под ним. У вашей дочери был выбор, кого защищать и кому помогать. Она сделала этот выбор и за него расплатилась. У меня не было выбора. Евреев некому защитить, кроме меня и других таких же. Эта обязанность для меня свята, я не могу представить себе другого поведения и не собираюсь оправдываться.