Фехтовальщица
Шрифт:
— Я что-то делаю не так?
— Нет-нет, ваши действия вполне разумны.
Герцог приехал в сумерках. Он тоже был не один. Его сопровождали слуга с баулом и три охранника. Вся группа была в темных плащах и полумасках.
Увидев девушку в мужской одежде, герцог несколько смешался, а потом усмехнулся.
— А, это вы… или не вы?
— Я, сударь.
— Ваши перевоплощения настораживают, сударыня.
— Ваши тоже, сударь.
Этим приветствия ограничились, и как только все собрались в доме, герцог потребовал показать дневник. Женька достала тетрадь из-за пазухи, положила на стол
— Только не трогайте дневник руками, сударь. Я буду сама листать страницы.
Герцог кивнул, посмотрел несколько страниц, признал почерк подлинным и сделал знак своему слуге. Тот открыл баул и выложил на стол двадцать мешочков с монетами.
— Здесь пятьдесят пистолей в каждом, — сказал герцог. — Будете пересчитывать?
— Будем.
Фехтовальщица кивнула Теофилю. Тот сел за стол и в напряженной тишине пересчитал все монеты, поочередно высыпая их из мешочков. Убедившись, что все верно, девушка отдала дневник герцогу. Тот глянул на Бертрана, кивнул и направился к выходу.
Женька улыбнулась и посмотрела на де Ларме, но торжествовать, как оказалось, было еще рано. Бертран, выходивший последним, вдруг обернулся и резко выбросил руку в сторону девушки. В какую-то долю секунды она сообразила и отклонилась. Метнувшийся кинжал прорезал в полете рукав ее камзола и пришпилил его к лестничной балке. Тут же сверху раздался выстрел де Камю. Пуля расщепила дверной косяк. Де Барту взмахнул шпагой, но де Ларме удержал его.
— Тише, Шарль, тише! Дело сделано! Тише!
Бертран и герцог беспрепятственно скрылись. На шум со слугой и кочергой прибежала взволнованная хозяйка.
— Грабят! Грабят! — вопила потревоженная женщина, но де Ларме остановил ее у дверей.
— Что вы, что вы, госпожа Фурье! У моего друга просто сорвало крюк в пистолете! Идите к себе! Мы уже все поправили!
— А что там за нож!
— А это я упражнялся в меткости! Рука сорвалась. Вот, чуть не убил этого прекрасного юношу.
— Что? Как?
— Идите-идите! Завтра я заплачу вам сразу за две недели.
— А за стену? Вы так и не заплатили мне за стену, сударь!
— Я заплачу и за стену! Де Барту, да помогите же мне!
Хозяйку кое-как выдворили. Спустившийся сверху де Камю вынул нож из стены.
— Разбойничий, — сказал он, рассматривая кинжал. — Где наш принц нашел этого Бертрана?
Фехтовальщица поковыряла пальцем дыру в рукаве и поморщилась.
— Вам, однако, чертовски повезло, сударыня! — продолжал мушкетер. — Это очень умно, что вы поставили меня на лестнице!
— Ничего не умно! Я должна была догадаться!
Девушка досадовала, что позволила себе расслабиться и не предусмотрела коварный демарш Бертрана.
— Не всегда дано догадаться, — сказал де Ларме.
— Почему вы не дали мне зарубить этого прохвоста, Люис? — возмущался, в свою очередь, де Барту.
— А что б мы делали сейчас с трупом охранника нашего знатного бастарда? Его светлости осталось бы только выйти за ворота, кликнуть стражников и обвинить нас в убийстве! Вам мало наших прошлых «шалостей», Шарль? Успокойтесь. В целом, воскресный день мы провели неплохо. Теофиль, достань-ка из ларя вино! Мы заслужили.
Сделка была завершена, и каждый из участников получил
свою долю доставшейся им суммы. В честь успеха распили бутылку дорого вина, закусили колбасой и, весело обсуждая дыру в рукаве фехтовальщицы, разъехались.Вернувшись к Жильберте, фехтовальщица положила деньги в ларь, ключ под матрац и легла спать с упоительным чувством школьницы, основательно подготовившейся к будущему экзамену.
Тринадцатая
— Господин де Жано, уже пробили к заутрене, — услышала Женька сквозь поволоку путаных снов и поежилась.
Ночью шел дождь, и в комнате было свежо. Девушка встала, прибрала себя и уже через полчаса была готова к выезду. Жильберта подала ей к завтраку лепешку и кружку молока, купленного у городской молочницы. Горячая пища появлялась в доме не часто. Дрова стоили дорого, а ходить готовить похлебку в остывающей печи булочника, как это делали другие, было далековато.
Мишле, медлительный, но исполнительный юноша четырнадцати лет, подал оседланную и взнузданную лошадь.
— Сегодня я куплю тебе мула, Мишле, и тогда будешь ездить со мной, — пообещала Женька, — а пока будь дома и никого не пускай в мою комнату.
Фехтовальщица вскочила на Саломею и выехала на сырые улицы. Она уже могла сидеть в седле свободно, не ощущая никакого дискомфорта и не думая о том, что оставила позади.
Как и все новенькие, девушка волновалась. Она хорошо понимала, что сейчас окажется не в приемной Булонже, а на фехтовальной площадке, где ее встретят не придворные, привыкшие оформлять свою антипатию изысканной фразой, а фехтовальщики, которые вряд ли будут стесняться в выражениях и раскланиваться.
За воротами слуга принял лошадь и отвел ее к коновязи. Девушка прошла на фехтовальную площадку, и несколько человек молодых парней в дворянской одежде тотчас посмотрели в ее сторону. И, то ли от этих взглядов, то ли от утренней прохлады, то ли от молока, выпитого накануне, ей вдруг остро захотелось по нужде. Она подошла к первому, на которого упал ее растерянный взгляд, и спросила, где это можно сделать.
— Где? — удивленно посмотрел на новенького крупный дворянин с мягким, будто детским, лицом. — Да где угодно! Встаньте вон там у дерева. Де Санд разрешает.
Остальные фехтовальщики засмеялись.
— У дерева? — еще больше растерялась девушка.
— Ну, уж если вы такой застенчивый, сударь, тогда идите за конюшни.
— А где это? Вы не проводите меня, господин… простите, как вас зовут?
— Меня зовут Ипполит де Панд, но вы что ли белошвейка, сударь, чтобы я стал вас провожать?
Фехтовальщики засмеялись еще громче, но де Панд все-таки смилостивился и добавил:
— Идите вон той дорожкой, только поторопитесь. Скоро перекличка.
Женька кивнула и побежала бегом, чем развеселила всех еще больше.
— Давайте-давайте, сударь! Да не обмочитесь по пути!
Когда она вернулась, все уже выстроились. Перед шеренгой, готовых к занятиям, молодых дворян, стояли де Санд и Франкон. Ждали, как оказалось, одного «господина де Жано», и как только девушка появилась, де Санд сухо указал ей место в строю. Взгляд его при этом был отстранен и холоден, словно у чужого.