Экспансия - 2
Шрифт:
Даллес знал, что первая сила обречена на разгром: фанатики <западной идеи>, отвергавшие возможность долговременного контакта с Россией, должны были исчезнуть с шахматного поля политической схватки; это - аксиома. В ближайшем обозримом будущем в странах Восточной Европы люди будут помнить, что от гитлеровской оккупации их спасли русские. Увы! Так же как представители второй силы, то есть коммунисты, еще долго будут увенчаны лаврами борцов против коричневых иноземцев; следовательно, их авторитет вполне естествен, разговорами об <экспорте революции> не отделаться: они работали в условиях подполья, принимали мученическую смерть, черпая надежду - в последние часы перед казнью - в том, что Красная Армия идет на помощь, она, Красная Армия, принесет
Оставалась надежда на третью силу. План Аллена Даллеса был логичен, а потому жесток. Его цель заключалась в том, чтобы р а з б и т ь третью силу, разделив ее между второй и первой. Н а е з д ы Бэна в страны Восточной Европы должны были - по замыслу Даллеса - породить н а д е ж д ы у симпатизирующих западной ориентации, среди технократов и интеллигентов, что не могло не вызвать ответной реакции со стороны тех, кто стоял там у власти, причем не потому, что они, эти люди, были навязаны русскими, а оттого именно, что они завоевали право на власть самим фактом своей борьбы против гитлеризма.
Подозрение - матерь конфликта; Шекспир достаточно точно препарировал эту проблему, создав образ Яго.
Д р а к а между <своими> угодна концепции братьев Даллесов.
Надо спровоцировать эту драку, помочь ей, тогда п о к а т и т с я.
Полковник Бэн - человек прямолинейный; он верит в чудо, то есть в немедленную победу западной ориентации. Ну и прекрасно...
Он, Даллес, отдает себе отчет в том, что победа эта - на данном этапе - совершенно невозможна и даже в чем-то нецелесообразна; однако же мины закладывают впрок смелые техники, а уж вопрос времени взрыва принадлежит руководителям; он, Даллес, считает себя таковым, он имеет право на это и готов за это право повоевать.
Он никогда не сторонился боев <местного значения>; он загодя продумал все мелочи, даже такую, что в тот будапештский отель, где остановится Бэн, в его отсутствие позвонит доктор Вестрик, назовет свое имя портье и попросит передать полковнику, что ждет его звонка в Гамбурге. Не только в Будапеште, но и во всей Европе имя Вестрика достаточно хорошо известно, он одиозен - связник между Гиммлером и правыми в Штатах накануне начала войны.
Бэна начнут нервировать на Востоке, это еще более прекрасно, пусть: человек, который нервничает, допускает ошибки; они угодны ему, Даллесу, и его задумке.
А потом придет время Фельда. Чистый и убежденный коммунист, эмигрант из Чехословакии, он возглавлял то отделение в ОСС в Берне, которое во время войны поддерживало связи с левыми оппозиционерами в Восточной Европе.
Даллес не сказал ни слова, когда Фельд решил вернуться в Прагу после победы над Гитлером, а ведь он мог многое ему сказать. Нет, пусть он едет. Фельд стал заместителем министра иностранных дел, - тем лучше! Когда придет время, к нему позвонят те, кому не верят коммунисты, и попросят о встрече. Это вызовет такую бурю подозрений, какую даже трудно представить. И прекрасно! Да здравствует драка между своими, нет ничего прекраснее, когда враги уничтожают самих себя, тем будут сильнее он, Даллес, и его дело!
...Через три недели Бэн пригласил к себе племянника выдающегося киноактера Сандерса (как и дядя, Эдгар родился в Петербурге, по-русски говорил лучше, чем по-английски) и предложил ему слетать в Вену, в штаб-квартиру ИТТ, которую возглавлял Роберт Воглер, работавший во время войны в американской разведке.
Москва знала, что Сандерс был капитаном британской секретной службы. Именно этот человек и проводил Бэна и Воглера до венгерской границы, когда те отправились в Будапешт для того, чтобы поставить <дымовую завесу>, которая не могла не насторожить русских. Именно он постоянно звонил к ним из Вены и вел весьма двусмысленные разговоры, полагая, что такого рода контакты зубров ИТТ вполне могут быть контролируемы, ибо Бэн нигде и никогда не скрывал своего негативного отношения к коммунистам, пришедшим к власти в Будапеште.
Бэн часто вспоминал
слова Даллеса: <Вы - начните, пусть дядя Джо продолжает; спровоцировать нужное нам действие порой значит больше, чем выигранное сражение; в битве мы теряем своих солдат; в том, что следует затем, когда расцвела ядовитая роза подозрительности, потери несет противник>.Он дивился математической точности Даллеса: прибыл в Будапешт в те дни, когда коммунистическая пресса начала комментировать статью Джона Фостера Даллеса в <Лайфе>. Он сразу же почувствовал, что на удар, нанесенный Вашингтоном самим фактом его прилета, здесь сумеют ответить.
Вопрос заключался лишь в том: когда и каким образом?
<САМОЕ ГЛАВНОЕ - ЭТО ПЛАН> (Асунсьон, ноябрь сорок шестого) __________________________________________________________________________
Роумэн недоумевал: второй день он приходил на главную почту Асунсьона, но Брунна (все-таки <Брунн> к Штирлицу п р и л и п; есть имена, которые ложатся на человека даже лучше, чем то, под которым он жил раньше) не было.
Разболтанный <Фордик>, который Роумэн взял в посольстве (уехал экономический советник, автомобиль стоял безнадзорный около его дома со спущенным передним скатом), заводился с трудом, мотор, содрогаясь, ноюще стонал, словно страдал хроническим запором. Роумэн с тревогой смотрел на приборный щиток: стрелки давления масла в двигателе то и дело зашкаливало. Как можно успевать по делам, связанным с экономическими вопросами, на таком драндулете?! Ну и советник, ну и работничек, а в неудачах, конечно, винит красных; на себя бы оборотился, в таком <Форде> только на похороны ездить, а не дела вертеть.
– За вами смотрят, - услышал он тихий голос, - оторвитесь и поезжайте на индейский рынок, я там вас найду...
Роумэн не сразу поднял голову от щитка, узнав голос Брунна, почувствовал, как ухнуло сердце, словно пришел на свидание к женщине. Отсчитав про себя <семь> (красивая цифра - при лебединой грации в ней еще сокрыта некая особая надежность), посмотрел на улицу: сумасшествие какое-то, никого нет. А почему он должен был идти вперед? Удивился своей заторможенности, перевел взгляд на зеркальце: изящно одетый мужчина в легком сером костюме неторопливо шел через дорогу, обогнув машину, Штирлиц.
<Кто за мной смотрит, - недоумевал Роумэн.– Не может этого быть. Если даже и смотрят, то за ним, поскольку в самолете с ним случилось нечто серьезное; да, но он сказал, что смотрят за мной, - странно>.
Мотор, наконец, с х в а т и л. Роумэн нажал на акселератор, тронув <Форд> так, что заскрипели покрышки и образовалось легкое голубоватое облачко, повисшее за машиной; оно висело в воздухе, словно грозовые облака в небе, пока Роумэн не завернул за угол. <Х в о с т а> не было.
Он притормозил машину. <Ну, давайте, мальчики, - подумал Роумэн, - я подожду вас, пристраивайтесь>. Улица была по-прежнему пустынной, лишь проехали два красиво расписанных экипажа. <Типично испанский стиль, девять тысяч миль от Севильи, а поди ж ты, что значит конкистадорство>.
Если за мной смотрят, "хвост" должен быть непременно, они же не знают ни того человека, с кем я должен встретиться, ни того места, где назначен контакт. Хорошо, а если они знают и Брунна, и то место, где мы увидимся? Они подхватят нас там. Но от кого они могут узнать место встречи? От Брунна?>
Асунсьон был мало похож на столицу, разве что самый центр, несущий в себе неистребимые следы испанского стиля: громадное здание почты, столь же помпезный, с громадными колоннами парламент, несколько домов, построенных в конце тридцатых годов, - вот и все. Остальной город - особняки, утопающие в зелени за высокими металлическими заборами, и лачуги индейцев - этих куда больше. А уж окраины сплошь состояли из развалюг, сколоченных из листов старой фанеры, картона и тоненьких щепочек; ни водопровода, ни электричества; смрад, мухи, голые детишки, играющие в пыли; коленные чашечки распухли, ручонки тоненькие - рахит.