Чтение онлайн

Только б не забыть даты прибытия и вылета самолетов, только бы затвердить до той поры, пока не представится возможность записать их, посмотреть на колонки цифр раз двадцать, тогда они врежутся в память, не вырубишь топором; мужик, что бык, - втемяшится в башку какая блажь, колом ее оттудова не выбьешь, - эк точно, а! Ведь как просто: казалось бы, мужик - человек упрямый. Вот и все. Но это пройдет мимо сознания, не споткнешься, не задумаешься, лежит наверху, а вот если поставить нужные слова в точный ряд, как это сделал Некрасов, родится образ, который единожды прочитав - никогда не забудешь.

Ну, хорошо, ты вызубрил даты рейсов, - сказал себе Штирлиц, выбрасывая мелко порванный конверт "Иберии" в о ч к о.
– Очень замечательно, молодец, а что тебе это дало? Авиетка уходит в двадцать три сорок две; уже ушла. А вторая отправляется в девять пятнадцать, попасть на нее - утопия. Или уж вместе с Ригельтом.

А чем, собственно, он мне мешает? Прилетим в Буэнос-Айрес и расстанемся. Как он сможет не отпустить меня? Очень просто. Он обратится к первому встречному автоматчику: "Держите, его ищет полиция, он - наци"?! Вряд ли. Да нет, такое просто исключается: в полицию поедем, в одной машине. Я нужен ему, а точнее - тем, кто за ним стоит. Нужен, вероятно, в ином качестве. Поскольку они обладают организацией и поэтому информированы, игра пока что идет в их пользу. Но если я им нужен, то мне это не нужно, хотя через Ригельта я бы смог выйти на всю их цепь. Вышел, допустим. Ну и что? Кто об этом узнает? Как кто? Люди. Это не ответ, а сопли. Если я бы мог выйти на их цепь, но рядом был бы Роумэн... Или Клаудиа... Тогда про их четко функционирующую цепь стало бы известно людям. Я ведь помню адрес и телефон Старка? Помню. А через него это ушло бы в газеты. Или через того же Мигеля из Лондона, которому сунули информацию про "Стиглиса", он же "Бользен". Подставиться ригельтам, судя по всему, никогда не поздно. Только сделать это следует в нужное время. А сейчас надо уходить, - сказал себе Штирлиц.
– Только сейчас. Утром может быть поздно. Утром, видимо, сюда приедут люди из его банды. И тогда я лишусь хоть какой-то, может быть, даже иллюзорной, но все же инициативы. Уходить надо здесь и сейчас. И ложиться на грунт. А потом идти в Буэнос-Айрес. Или в Асунсьон. Почему в Асунсьон?
– удивился он.
– Потому что у меня билет выписан до парагвайской столицы? Нет, - очень медленно и выверенно ответил он себе, - надо пытаться уйти туда, потому что там живет доктор Артахов, редактор "Оккультизма", с которым тебя познакомил добрый маленький старый генерал Серхио Оцуп, который и по-испански-то говорит с одесским акцентом, ан - генерал франкистской армии. Ну, двадцатый век, ну, судьбы людские! Артахов ~ зацепка, через него я вернусь в Буэнос-Айрес, но осмотревшись, это так важно - иметь время на то, чтобы осмотреться! А куда здесь, в этой деревне, можно уйти? На чем уехать? Не знаю, - ответил себе Штирлиц, - но если ты подумал об этом, значит, что-то дало тебе повод так думать. Да, - ответил он себе, - когда меня несли на носилках через маленький домик аэродрома, я видел объявление, там было написано, что желающие получить экзотический отдых в сельве - охота и рыбная ловля, могут обращаться к Джеймсу О'Карри - калле Викториа Агирре, сто двадцать пять. Очень хорошо, - сказал себе Штирлиц, - прекрасно, что ты запомнил это, но там были еще какие-то объявления, почему ты не заложил их в пеналы памяти? Попробуй вспомнить, это важно, два предложения - не одно, это уже выбор, а что может быть прекраснее возможности выбирать? Ладно, не можешь. Тогда давай сейчас подумаем, как найти эту чертову Викториа Агирре. А вообще ты зря рассуждаешь, - сказал себе Штирлиц, - детская игра; наверняка индеец, нанятый Ригельтом, давно уже стоит около дверей, прислушиваясь к твоему жалобному кряхтенью. Ну, зачем же так резко? Не надо так шутить с самим собой. Нет индейца. Он спит. Я хочу этого. Я очень этого хочу, и поэтому будет только так. Навязанная воля - явление непознанное, я в нее верю, пусть уж бог простит мне эту мою веру>.

Он отворил дверь - индейца в коридоре не было; закраины неба сделались фиолетово-красными, хотя месяц еще висел в чернильном провале неба, окруженный далекими (не то, что из самолета) звездами, которые переливно калились изнутри бело-сине-зеленым пульсирующим подрагиванием.

Штирлиц вышел во двор клиники, продолжая раскачиваться (<Мне совсем плохо, не могу лежать, Ригельт!>), огляделся, заметил под навесом двух коней и повозку, тихо подошел к каурому мерину, понял, что время игры кончилось, быстро оседлал коня, с трудом залез на высокое, странной формы седло (раньше легко взбрасывал тело, каждый раз ощущая при этом все свои мышцы, - нет ничего прекраснее этого спорта, разве что только теннис) и тихонько тронул коня.

Выехав на улицу, - слава богу, земля не асфальт или булыжник!
– тихо, нет грохочущего цокота копыт (этот звук всегда ассоциировался в нем с временем гражданской войны), - он с трудом поборол в себе желание пустить каурого аллюром к аэродрому. <Глупо: через час-два меня хватятся, Ригельт сразу же намылится именно на аэродром. Только Викториа Агирре, сто двадцать пять, О'Карри: "экзотический отдых в сельве - охота и рыбная ловля", только туда. Я не знаю, отчего именно туда,

но если меня тянет туда - значит, так надо, доверься чувству>.

В поселке было тихо, центральная улица взбегала вверх, две другие расходились вниз, к коричневой Паране, на другой стороне - Бразилия. <Ни одного пограничника, тишина> только б так быстро не светало, черт возьми! Пусть бы подольше был этот серый, размытый рассвет при полоске ослепительного неба на западе. Тут все наоборот, может, у них восток с другой стороны, но пусть бы так было с полчаса, потому что я могу разобрать названия улиц и номера домов, свет идет какой-то горизонтальный, и водопады гудят, в серой темноте слышно их бело-кипящее обрушивание, второе чудо света или восьмое, бог с ним, только б найти калле Викториа Агирре!> И он нашел ее, соскочил с коня, скрючился от боли, пронзившей поясницу, на этот раз застонал по-настоящему, без игры. <Если найдут, скажу Ригельту, что увидал каких-то двух подозрительных типов, решил бежать, подумал, не полиция ли ищет, потребует документы; в авиапорту Ригельт хорошо поднял шум: "Не до проверки, человек умирает, скорее в клинику". Все же я славно придумал эту и г р у, только б конь послушался меня и отправился восвояси. Ну, иди, конь, иди к себе под навес, там стоит твоя подруга и пахнет свежим сеном, иди, я бы пошел на твоем месте, ах, как я бы припустил, коли б меня пустили, не пускают, конь, а ты - иди, я очень тебя прошу, иди, вот молодец, до свиданья, конь, спасибо тебе, ты очень меня выручил!>

– Погодите, какая к черту охота?
– удивился человек, зевая с собачьим подвыванием.
– Откуда вы? Как черт из преисподни, право.

– Вы угадали, - Штирлиц тоже зевнул.
– Я - оттуда. Я стою перед дилеммой: лететь в столицу, чего мне не очень хочется, или плюнуть на все и недельку поохотиться в сельве. Сколько стоит это удовольствие?

– А что у вас есть с собой?

– Ничего.

– О, это будет дорого стоить... Только объясните, откуда вы?

– Из больницы.

– Что вы там делали?

– Лечился. Меня прижало в самолете, делали клизму.

– А, это вас сегодня... Нет, вчера уже... привезли туда помирать? В поселке рассказывали... Ну, проходите, что ж мне с вами делать...

Он пропустил Штирлица в маленький холл, увешанный какими-то странными рожками и застеленный шкурами незнакомых животных, включил свет, достал из скрипучего, старого шкафа бутылку джина, налил из ведра воды в стаканы, спросил, не хочет ли гость чего поесть, выслушал вежливый отказ и только после этого поинтересовался:

– В какой валюте намерены платить?

– В долларах.

– Но вы не американец?

– А если?

– Значит, натурализовавшийся. У вас есть акцент.

– Я испанец. Максимо Брунн, доктор Брунн.

– Ни разу не видел испанцев. Так вот, неделя охоты вам будет стоить... Погодите, а вы один?

– Да.

– Девка не нужна?

– Сколько стоит?

– Это недорого. За неделю я с вас возьму тридцать долларов... Ей потом отдам пятнадцать песо, а себе оставлю остальное, - бизнес, ничего не поделаешь. Так, значит, оружия у вас нет?

– Откуда...

– Да, действительно... А костюм? Что, вы хотите охотиться в этом?

– Я оплачу все расходы, мистер О'Карри.

– Почему вы решили, что я О'Карри? Он хозяин фирмы, живет в Посадас; я - Шиббл... Имейте в виду, это удовольствие станет вам... Почему не пьете?

– Боюсь, меня снова будет корчить...

– Отравились?

– Наверное.

– В сельве я вам дам трав, все вылечат... Или отведу к Катарине.

– А это кто?

– Как то есть кто?! Колдунья!

– Интересно.

– Значит, вот что... Придется вам положить триста баков за все удовольствие...

– Вы что, с ума сошли?

– Дорого?

– Вы сошли с ума?
– повторил Штирлиц и шагнул к двери, поняв, что он ведет себя правильно, особенно после того, как Шиббл, растерявшись, сказал <дорого>. В этом его <дорого> было и удивление собственной наглостью, и какое-то усталое лихачество, и скука, и надежда. Одно это слово дало Штирлицу возможность нарисовать психологический портрет человека, в чем-то даже придумать его. <Пусть ошибусь, только нельзя говорить с пустотой, всегда надо говорить с личностью>.

– Я дам вам сто долларов. Это очень хорошие деньги.

– Вы с ума сошли?
– поинтересовался, в свою очередь, Шиббл.
– Вы в своем уме? Двести.

– С девкой? Сто пятьдесят.

– Вы тоже не очень-то зарывайтесь! Торг должен быть честным.

– Я хочу, чтобы мы вышли в сельву сейчас же.

– Да вы что?! В такую рань! Ничего же не готово!

Штирлиц повторил:

– Я хочу, чтобы мы вышли сейчас. Я не желаю встречаться с братом моей... жены... Он спит в госпитале... Я не хочу его видеть, понятно?