Чтение онлайн

Громыко вспомнил недавнюю беседу с сенатором Джозефом Гаффи; он рассказывал о встрече с Эрнестом Хемингуэем, когда тот улетал в Лондон, чтобы принять участие - в качестве военного корреспондента - во вторжении в Нормандию. <Он тогда сказал мне, - заметил сенатор, - что крах Гитлера будет означать немедленный конец Франко; наши правые и называют Хемингуэя "якобинцем", он сделал фильм "Земля Испании" вместе с коммунистом Йорисом Ивенсом, его "По ком звонит колокол" есть не что иное, как приговор франкизму>.

– Совет Безопасности не может легко отмахнуться от испанского вопроса, - продолжил Громыко.
–

Народы Объединенных Наций требуют, чтобы наша Организация была действительно орудием поддержания мира и безопасности. Такой она может быть только при условии, если она будет орудием борьбы против фашизма, в каких бы формах он ни находил свое проявление, орудием борьбы против поджигателей войны, какими бы фразами эти поджигатели войны ни прикрывали свои намерения и действия. Все громче и громче раздаются голоса действительных борцов за мир и безопасность, требующих разрыва с Франко.

Я мог бы привести пространный список органов печати Соединенных Штатов Америки и имен видных американских политических деятелей и организаций самого разнообразного направления, которые призывают к международным действиям в отношении Франко. Перечисление списка этих органов печати, лиц и организаций заняло бы много времени. Я ограничусь в этой связи ссылкой лишь на таких известных политических деятелей, как сенаторы Артур Каппер, Клод Пеппер, Джозеф Гаффи, члены палаты представителей Кофи, Селлер, Савадж, Петерсон, бывший министр финансов Генри Моргентау и другие.

Решение Совета Безопасности о санкциях против Франко соответствовало бы интересам испанского народа, так как помогло бы ему скорее избавиться от существующего в Испании фашистского режима и занять достойное место в семье других миролюбивых народов мира.

Сразу же после Громыко выступил представитель Бразилии Веллозо:

– Вообще говоря, я сомневаюсь в том, чтобы вопрос, поднятый представителем Польши, входил в компетенцию Совета. Форма правительства в Испании, как и в любой другой стране, независимо от ее происхождения, не относится к категории обстоятельств, которые Устав называет <международной ситуацией>. Это национальный вопрос...

Да, Громыко убедился, что предстоит сражение. Главное заключается в том, чтобы добиться включения польского предложения в серьезное, предметное рассмотрение Советом Безопасности; видимо, следует ждать попыток передать <дело Франко> на заседание Генеральной Ассамблеи; там, понятно, будут ж а т ь на послушное большинство; режимы Южной Америки станут защищать Франко; право <вето> применимо лишь в Совете Безопасности; значит, предстоит сделать все, чтобы публичный суд над франкизмом состоялся именно здесь, - единственно реальная форма помощи прекрасному народу Испании, задавленному диктатурой. Как бы ни свирепствовала фалангистская цензура, все равно слово правды дойдет до Мадрида и Барселоны.

Память об испанской трагедии жила в сердце посла постоянно: всего десять лет назад, когда переехал в Москву и получил с женой Лидией маленькую комнату в старых домах студенческого общежития на Ново-Алексеевской улице (печка дымит, с дровами проблема - пойди достань, стена сырая), он повесил на дверь карту Испании и каждый день передвигал красные и черные флажки, прослушав из шершавой т а р е л к и репродуктора последние известия; первая схватка с фашизмом - репетиция

второй мировой войны; многое можно прощать людям, лишь беспамятство преступно и прощению не подлежит.

РОУМЭН (Нью-Йорк, ноябрь сорок шестого) __________________________________________________________________________

Нью-Йорк ошеломил Кристину, когда их самолет еще только кружил над городом: на шоссе по направлению к аэропорту змеилась сплошная белая река, а от него, к центру, - красно-желтая.

– Боже, сколько машин!
– крикнула Криста, прижавшись к Роумэну; уши заложило, слышала плохо, поэтому говорила, как глухая, - очень громко. Ну и ну!

– Красиво, да?

– Ох, как красиво!

– Нет города более прекрасного, чем Нью-Йорк.

– А почему его ругают ваши писатели?

– Так полагается. Ругают обычно то, без чего жить не могут. К чему равнодушны - то не ругают.

– Мы поедем к тебе или ты сначала покажешь мне город?

– Мы совместим эти два занятия, человечек. Поскольку мне некуда везти тебя, квартиры-то у нас нет, придется побродить по городу, ты решишь, в каком районе мы снимем номер. А заодно я покормлю тебя.

Она прижалась к нему, ткнулась лицом в шею:

– Тебе не приходило на ум, когда мы летели через океан, что людям Гаузнера стоило бы нас взорвать?

– Еще как приходило.

– Боялся?

– А мы бы с тобой все равно уцелели. Упали б около острова, там рыбаки живут, пять домиков на берегу океана. Промерзли бы, конечно, но это не беда, согрелись бы в кровати.

– Послушай, за что мне выпало такое счастье, а?

– За твои прегрешения.

– Неужели бог такой добрый?

– Мой - очень. Я его часто вижу. Точь-в-точь, как на маминой деревянной иконе; он мне часто подмигивает: давай, мол, Пол, все идет, как надо, жми.

– Ты это сейчас выдумал?

– Честное слово. Только не кричи так, я тебя слышу.

– А я ничего не слышу.

– Открой рот и начни глотать, сразу уши прочистятся.

– А я не хочу. На посадке моторы так страшно ревут, что кажется, вот-вот пропеллеры заклинит от напряжения.

– Ты плохо пристегнулась.

– По-моему, все в порядке.

– Затяни ремень потуже.

– А как же отстегиваться, если начнем падать? Не успею к выходу.

Он засмеялся:

– Глупышка, ты не успеешь ничего понять, если он начнет падать, это все происходит в секунду, в этом вся прелесть аэроплана: трах - и нет!

– Не пугай.

– Страшно?

– Обидно.

– Выбрались, летим домой - и на тебе?! Ты про это думаешь?

– Конечно.

<Хорошо, если выбрались, - сказал он себе.
– Очень хорошо, если все кончилось, но скорее всего дело только начинается, слишком уж ювелирная была работа, чтобы отпустить нас просто так. Главное - впереди, только б скорее началось. Самое страшное в жизни - ожидание, когда сердце тянет, а душу крутит и жмет; ожидание живет вместе с ощущением бессилия - ужасное чувство собственной малости; не зря человека заключают в тюрьму и держат неделями одного в темной камере... Тогда - по прошествии томительных недель, а то и месяцев - даже следователь кажется посланцем надежды; полная аберрация представлений, как мало человеку надо...>