Экспансия - 2
Шрифт:
– Заместителем государственного секретаря?
– Видимо, да, вы того заслуживаете... Не допускаете мысли, что в Мадриде была какая-то темная афера?
– Все допускаю.
– Мне только не ясно - если поверить, что на вас действительно вышла какая-то тайная нацистская организация, - чего они от вас хотят? Ну, хорошо, компрометация: вы их старый агент, завербованный еще в гестаповской тюрьме, сломленный на пытках, контакт возобновлен после войны; служите за деньги; гонорар достаточно высок; все понимаю, но ведь каждая разведка обязана ставить перед любым агентом - а уж такого уровня, как вы, и подавно - конкретную задачу. Если бы они ориентировали вас на что-то - одно дело, можно было бы просчитать, кого интересует та или иная информация... А здесь все непонятно... <Организация Верена> предполагает, что Гаузнер м о г быть русским агентом...
– Вы этому верите?
Макайр неожиданно жестко ответил:
– Сначала я хочу поверить всему, что исходит от немцев, чтобы потом, после проверки, не верить ничему.
– Значит, вы хотите, чтобы я был им п о д с т а в л е н?
– Боюсь, что это необходимо.
– На чем есть смысл подставиться?
– Я сейчас не готов к ответу... Может быть, атомная индустрия - это особенно интересует русских...
– А немцев?
– Они раздавлены, Пол. Им не д о т я н у т ь с я, нет необходимой экономической мощи, Германия превращена в картофельное поле Европы...
– Ой ли?
– Лично я был бы рад этому.
– Я тоже. Но жизнь отучила меня от иллюзорного мечтательства. Надо жить реальностью.
– Что ж, попробуем... Наших противников не могут не интересовать вопросы обороны, позиции Штатов в Латинской Америке, Китае, Греции, Италии... Это основные узлы, где сейчас скрещиваются наши интересы с русскими...
– Вы все же склонны считать визит Гаузнера и его коллег акцией русской секретной службы? Немцев отводите?
– Ни в коем случае. Я отвожу их - с вашей, кстати, подачи - только от атомного проекта и Китая. Греции, впрочем, тоже. Латинская Америка и Рим вполне могут интересовать их, там остались их опорные базы... От кого вы получили информацию по Гаузнеру, Пол? Может быть, нам стоит начать поиск, исходя именно из этого? По Брунну-Штирлицу - он, кстати, исчез из Мадрида - мы еще поговорим... Вы, случаем, не от него получили информацию на Гаузнера?
<Что ж ты так нетерпелив?– подумал Роумэн.– Зачем ты толкаешь меня на признание? Или ты боишься выказать з н а н и е, которое могло прийти только от немцев из Мюнхена?>
– Нет, Штирлиц не знал Гаузнера. Или очень талантливо скрыл это от меня... Где он? Информация еще не поступила?
– Ищем. А как вы думаете, где он может быть?
– Или он сейчас получает награду в Кремле, если поверить немцам, или отправился в Латинскую Америку.
Макайр кивнул:
– И я так думаю. Но он обложен, его найдут, если только он отправился в Латинскую Америку. Его найдут обязательно.
– Нет, Роберт... Выход на Гаузнера дал не он... К сожалению. Я сделал так, что выход на Гаузнера назвала моя жена.
Макайр даже споткнулся, словно наткнувшись на невидимый шнур, протянутый поперек комнаты:
– То есть?!
<Надо уходить из этого предприятия, - подумал Роумэн.– Сказав ему правду, я буду слишком рисковать Кристой, если решусь продолжать дело. Черт с ними, с этими наци, здесь они не страшны, а в Европе пусть их ловят другие. А я поеду в Голливуд к Спарку - консультировать фильмы про войну. К черту, мне не так уж много осталось, чтобы я ставил на карту Кристу, слишком она дорога мне>.
– Пол, объясните, о чем вы?!
– Ее отца арестовал Гаузнер, Роберт. Тот профессор, о котором вы упоминали в телеграмме по поводу Гаузнера, - его звали Кнут Кристиансен помните, наверное?– отец моей жены. Чтобы спасти его, она согласилась работать на них. И Гаузнер нашел ее после войны... Он сказал ей, что назовет имя человека, виновного в расстреле отца, если она познакомится со мной и станет моим другом... Она это сделала... И я на ней женился, когда узнал правду... Трагическую правду... Как вы понимаете, я обещал ей не рассказывать вам это - не потому, что нам есть что скрывать, ей скрывать нечего, я знаю все, а просто потому, что она очень не верит людям, работающим в разведке... Вы подвели меня к тому, чтобы я сказал вам то, что вы услышали. И поскольку вы достаточно точно подвели меня к этому, я вынужден сказать, что мое присутствие во всем этом деле невозможно, ибо повлечет вольное или невольное участие в нем моей жены. А я этого не хочу...
– Господи, - простонал Макайр, - господи, какой ужас. Пол! Что там Шекспир с его драмами...
– Шекспир не писал драм. Только трагедии или комедии, - усмехнулся Роумэн, вытягивая из мятой пачки <Лаки страйк> очередную
сигарету.– Зря я вам все это рассказал, да?– Наоборот, Пол, я бесконечно признателен вам, я высоко ценю ваше доверие...
– Иначе не умею, - заметил Пол.– Я беспрекословно верю тем, с кем имею дело... Но вы должны мне дать слово: то, о чем я сказал вам, останется нашей тайной.
– А как же иначе?! Бедная женщина. Пол, какое счастье, что мы живем в стране, где такое невозможно!
– Вот это верно. Счастье. Мне здесь даже дышится, будто в сосновом лесу, хотя воздух насквозь пропитан бензиновым перегаром. Поэтому, Роберт, мне лучше уйти из этого дела.
– Не хотите им отомстить?– тихо спросил Макайр.
– Так ведь за меня уже отомстили: Гаузнера нет больше, я удовлетворен.
– Гаузнера нет, вы правы... А гаузнеры, гаузнерята?
– Эти есть, - согласился Роумэн, внимательно посмотрев на Макайра: очень симпатичное лицо, открытое, сильное, и глаза печальные, нет в них того блеска, который свойствен безмозглым гончим. <А если я ошибался в нем? Господи, как страшна бацилла подозрительности! Страшнее ее есть только одна бацилла, - сказал себе Роумэн, - и эта бацилла называется телячьей доверчивостью>.
– Пол, конечно, вы и только вы вправе принять решение. Я соглашусь с ним, каким бы оно ни было. Если хотите отойти - воля ваша. Спасибо, что рассказали мне обо всем; я ч у в с т в у ю операцию, которая может оказаться коронной. Когда и если мы завершим ее, вы найдете себя в списках тех, кто стоял у ее начала, был, строго говоря, инициатором. Так что, повторяю, - решение за вами. Что же касается слова по поводу миссис Роумэн, то я даю его вам от всего сердца.
<Ну вот, не хватало мне еще начать шмыгать носом, - подумал Роумэн. Нельзя, нельзя быть подозрительным, это - ржавчина, она разъедает душу, превращает человека в мышь, трусливую, загнанную и жадную. Он мог бы, он имел право просить меня написать обо всем, а уж о Крис тем более. Но ведь он не сделал этого! Он поступил как джентльмен, товарищ по общему делу. В конце концов, этот самый генерал Верен действительно может играть им, Макайр может и не предполагать даже о том, что из себя представляют все эти наци, он же не сидел у них! Я стал таким подозрительным после Штирлица, - подумал Роумэн.– До встречи с ним я был совершенно нормальным человеком. Неужели они влияют через него таким образом, чтобы превратить меня в осторожничающего, оглядывающегося на каждый взгляд и шорох скунса?! Если он исчезнет, а он имеет возможность исчезнуть, хотя я и дал ему денег, но их не хватит на возвращение в Европу самолетом, - успел просчитать, слава богу, - значит, он говорил мне правду, он не наци, следовательно, он уйдет к своим... Или будет стараться уйти... В Асунсьоне нет русского посольства... Он мог выйти из самолета в Рио, вот и весь разговор... Стоп, все выстраивается: если он ушел, значит, он вернулся к своим и дал мне таким образом понять, что его работа кончена. Если же он п р о к л ю н е т с я, значит, он в игре. Погоди, - остановил себя Роумэн, - не вали все на Штирлица. Задай сначала вопрос: на чьей он стороне? С Гаузнером против меня? Или со мной против гаузнеров? Вполне может быть и так, и эдак. Я знаю, что мне сейчас нужно сделать. Я должен потребовать у Макайра право на абсолютно самостоятельную работу, вот что мне нужно. Скорее всего он откажет, я бы на его месте отказал. Это все и решит>.
– Роберт, а что происходит с Брехтом?
– По-моему, ничего особенного. Обычная проверка - иначе нельзя. Если я намерен проверять родственников матушки - а я говорю это серьезно, - то отчего мы не можем задать человеку вопросы, если они возникли?
– Что грозит Эйслеру?
– Ничего ему не грозит... Наслушались сплетен в Европе - и запаниковали... Мне тоже не по душе дилетантство и некомпетентность тех, кто задает вопросы в Комиссии, но даже конституция не гарантирует нас от дураков. От фальшивого обвинения - да, а это, по-моему, важнее.
– Вы знаете, что он помогал мне перед тем, как я был заброшен в тыл к наци?
– Знаю.
– Его нельзя дать в обиду, Роберт.
– А кто вам сказал, что мы намерены дать его в обиду? Будьте уверены, в Штатах умеют защищать честных людей.
Роумэн помолчал, оценивая сказанное Макайром: сейчас нет смысла д а в и т ь; он достаточно ясно определил свою позицию, вполне пристойна.
– Послушайте, Роберт... Я хочу внести предложение... Нет, погодите, перед этим я хочу спросить вас: вы мне верите?