Экспансия - 2
Шрифт:
– А я схожу в сортир. У меня схватило брюхо, видно, на нервной почве... Слушайте, а в самолете, когда я спал, ко мне никто не подходил?
– Так я же заснул раньше вас! Что, не помните?
<Он ждет, что я стану ловить его, - подумал Штирлиц.– А я не буду тебя ловить, собака, потому что ты сейчас победитель, я подставлюсь тебе, я же прекрасно помню тебя, когда ты нес какую-то околесицу, а я чувствовал, что засыпаю, и не мог даже представить себе, что ты намешал мне гадость, вот что значит дохнуть воздуха надежды и расслабиться, урок на всю жизнь. А сколько мне отпущено? Откуда знать, что случится сегодня, если он вывезет меня в эту самую Игуасу?>
Штирлиц зашел в туалет, остановился возле зеркала, осмотрел свое изображение в потрескавшемся местами стекле и вдруг рассмеялся: за последний час два раза в сортире и оба раза по делу - первый раз писал в самолете письма, стиснут, будто в гробу; а сюда его привела память: из таинственных глубин ее
Штирлиц прошелся вдоль кабин: кто-то шуршал в первой, у входа; остальные были пусты. Ребристое, матовое стекло окна было полуоткрыто; он подошел к нему и распахнул створки, предварительно развязав галстук (мотивация дурноты, хочется свежего воздуха), выглянул и улыбнулся: во-первых, высокий первый этаж, а во-вторых, окно выходило на стоянку такси и вдоль машин прогуливались два автоматчика, провожая жадными глазами каждую хорошенькую девушку. <Побег из сортира! Такого боевика, по-моему, не было еще. Вот смех-то - прыжок на автоматчиков с полуспущенными брюками. Годится для Бестора Китона, он бы это сыграл блистательно, прекрасный комик>.
Штирлиц вернулся в зал, разменял стофранковую купюру, купил почтовых марок, приклеил их на письма и, посмотрев, нет ли рядом Ригельта, опустил в почтовый ящик.
Он вернулся к стойке маленького бара, заказал два кофе и с тоской посмотрел вокруг себя: жизнь в аэропорту бьюще пульсировала, прилетевших можно было определить сразу же - расслабленно улыбались, двигались медленно, упиваясь счастьем ощущения под ногами земли, а не хляби небесной; нет ничего прекрасней привычного, хотя именно здесь, на земле, вон ту старуху в пелерине сегодняшней ночью может хватить инсульт, а того кабальеро в черной шляпе - банкротство, выход из которого один: бегство или пуля в висок. Те, кто улетал, были, наоборот, стремительны в движениях; какая-то гигантская воронка, засасывает - билет куплен, выбор сделан, ничего другого не остается, как доверить свою жизнь пилоту и господу.
Ригельт пришел озабоченный, бросил на стол пачку газет:
– Посмотрите <Нотисиас>.
– Я не понимаю португальского.
– Это - поймете, - он ткнул пальцем в маленькую заметку, набранную жирным петитом.
Штирлиц надел очки (зрение катастрофически ухудшалось), пробежал глазами текст; языки, действительно, очень близки; перепечатка материала из лондонской газеты о нацистском преступнике <Бользене>, он же <Стиглис> (<Испанцы бы перевели Эстиглиц, хотя, может быть, так переводит только Клаудиа, она вкладывает в мое имя свою любовь>): скрылся из Испании, поскольку его выдачи требует вдова убитого им Вальтера Рубенау. Родственники второй его жертвы, сеньоры <Такмар Фредин> (<Дагмар Фрайтаг, - машинально поправил Штирлиц, - нельзя так перевирать фамилии>), разыскиваются ныне не только полицией, но и лондонским журналистом Мигелем Сэмилом. (<Наверняка Майкл, - сразу же подумал он, - даже Лермонтова испанцы переводят как "Мигеля">.)
<Что ж, кто-то включил счетчик. Я чувствую себя по-настоящему собранным, когда выхожу на финиш: прошлое отринуто, настоящее подчинено будущему, устремленность, нет ничего надежнее устремленности, когда ты, только ты можешь победить, но в равной мере и проиграть, - все зависит от тебя. Да, верно, - согласился он с собой, - но раньше все-таки я планировал комбинацию, и мои друзья - будь то Базилио и Пальма в Бургосе в тридцать седьмом, Зорге в сороковом, полковник Везич в Белграде в сорок первом, Кэт, Плейшнер, пастор Шлаг в марте сорок пятого - верили мне, и мы побеждали. Только один Плейшнер посмел з а б ы т ь и поэтому погиб. В разведке память так же необходима, как и в литературе, сюжет одинаково напряжен, характеры ясны, акценты расставлены ненавязчиво, а главный смысл скорее угадывается, чем записывается открытым текстом. А с Эдит Пиаф я победил. Пастор считал ее кафешантанной певичкой, а я предрекал ей великое будущее и оказался прав; все-таки в людях церкви невероятно живуч догматизм; впрочем, иначе следует слагать с себя сан - не веря в глубине души догме и не подчиняя ей себя без остатка>.
– Вы как ангел-спаситель, - сказал наконец Штирлиц, сняв очки.– Я удивлен. Откуда такие подробности у британского журналиста?
– Сволочи. Наглые островные сволочи, - ответил Ригельт.– Как я понимаю, именно в связи с этим обстоятельством вы столь скоропалительно покинули Мадрид?
– Я и не знал об этом, Викель, клянусь.
– Будет вам, Штирлиц!
– Браун.
– Нас никто не слышит.
– А если у вас в портфеле микрофон?
– Скажите еще, что я вытащил у вас паспорт, - усмехнулся Ригельт, не отводя взгляда от лица Штирлица.
– Между прочим, а почему бы и нет? Об этом я как-то и не подумал, ответил он, поняв, что паспорт гражданина США, выданный Роумэном, этот подонок не сжег. <Им нужен этот паспорт, потому что, во-первых,
он может быть уликой против Роумэна, если он действительно начал против них драку, во-вторых, это улика и против меня - нацист, скрывающийся от правосудия под американским картоном: кто дал, почему, когда, где? Если же Роумэн затеял крупномасштабную комбинацию и темнит против меня, этот паспорт нужен ему, именно ему и никому другому. Неужели Ригельт - его человек? Почему бы и нет? Слишком быстро в ы с к о ч и л из лагеря, так отпускают перевербованных; даже при том, что американцы прекрасные организаторы и бюрократизм им не грозит - дело сметет его с дороги, - даже они бы не успели за месяц составить необходимые картотеки на всех, кого посадили. О чем ты?– возразил себе Штирлиц, - ведь если бы Даллес подписал соглашение с Карлом Вольфом, тот бы вообще не сидел в лагере, там речь шла не о чем-нибудь, а о новом правительстве Германии, какой уж тут лагерь... Но зачем тогда Роумэну организовывать против меня публикацию в английской прессе? Как зачем?! Чтобы привязать к себе - раз и навсегда. Но ведь он сам дал мне материалы, которые ставят под сомнение это обвинение М и г е л я... Смешно, "английский журналист дон Мигель". Ригельт убежал сразу же, как мы вышли в зал, чтобы передать кому-то мой паспорт. Наверняка поэтому он так торопился. Но зачем Роумэн забрал у меня прежний, никарагуанский? Ведь и тот мне дал он. По логике, тот паспорт был липовым. Если бы я с ним легально пошел через границу, меня бы арестовали и выдали Пуэрто-дель-Соль, а там у него, судя по всему, надежные контакты. Хотя слишком уж униженно он добивался этого самого полковника Эронимо, так х о з я и н не говорит. Если б не мой разорванный живот, и ватные ноги, и боль в пояснице, я бы мог навалиться на Ригельта в самолете и отнять паспорт, хотя на это было бы смешно глядеть со стороны: дерутся два взрослых человека, да не где-нибудь, а в громадине ДС-4, который совершает трансатлантический полет. Постоянный страх скандала - вот что живет во мне! Желание быть в стороне, но так, чтобы при этом находиться в самой сердцевине событий, - вот моя постоянная позиция. Характер можно сломать, но изменить нельзя, это верно; из сорока шести прожитых лет - двадцать девять в разведке, привычка - вторая натура, точнее не скажешь>.– Что вы еще узнали, дружище?– спросил Штирлиц.
– Я узнал, что мой чемодан улетел в Буэнос-Айрес, вот что я узнал. Тю-тю! Это вам не Европа. А там два костюма, пальто и пара прекрасных малиновых полуботинок. Наша авиетка вылетит через два часа, по дороге три посадки, в Игуасу будем к вечеру... Это, кстати, хорошо, вечером здесь полная анархия, - сейчас здесь начинается лето, жара, они клюют носом...
– Это все, что вам удалось разведать за двадцать минут?
Ригельт вздохнул:
– Мало?
– Да уж не много.
– Молите бога, что вы встретили меня, Штирлиц. Сидеть бы вам без меня в каталажке. А здешние тюрьмы весьма и весьма унылы.
– Сажали?
– Рассказывал Герман Нойперт, из пятого управления, помните?
– Совершенно не помню.
– Ну, и бог с ним... Но рассказывал красочно: мокрицы, крысы; жарища - летом, холод - зимой, совершенно не топят, еда два раза в день... Ну и, конечно, пытки, они здесь не церемонятся.
– Можно подумать, что у нас церемонились...
Ригельт пожал плечами:
– У нас никого и никогда не пытали, Штирлиц.
– Браун.
– Да, будет вам, право! Тем более, что в газетах про вас написано как про <Стиглиса>.
<Скорцени учился в одной школе с Кальтенбруннером, - вспомнил отчего-то Штирлиц.– И сидел за одной партой с Эйхманом, друзья детства. Интересно, этот из их же компании? Ну и что, если из их? А то, что в параллельном классе учился Хеттль, вот что, - ответил себе Штирлиц.– А ему, только ему я открылся: он знает, что я был на связи с русской разведкой. Ну и что?– снова спросил он себя.– Мюллер тоже знал об этом. Кальтенбруннер повешен в Нюрнберге, Скорцени сидит в лагере, Эйхмана нет и Мюллера тоже. А где они?– спросил он себя.– Ты знаешь, где они? Ты можешь дать гарантию, что их нет в этой самой Игуасу? Остановись, - сказал себе Штирлиц, - ты испугался, мне стыдно за тебя. Ну и что, допусти я возможность того, что Эйхман встретит меня в аэропорту? К тому, что тебя могут шлепнуть, ты был готов все двадцать девять лет, что служил в разведке, так часто был готов к этому, что перестал уже пугаться; пугает то, что человеку в новинку. Хорошо, а если Мюллер? Или Эйхман вместе с этим Ригельтом - какая в конце концов разница - получат меня в свое безраздельное владычество? Ну и что? Я пока что не вижу, какую они могут извлечь из этого выгоду. Месть? Нет, это уже сюжет для Александра Дюма, несерьезно. Задумывать такую комбинацию, чтобы отомстить мне? Не верю. Хорошо, а если все, что произошло за последние сутки, - сцепление случайностей? Что если я действительно потерял паспорт, сунул его мимо кармана? Я запутался, вот что произошло, - сказал себе Штирлиц.– А это дурно. Но выпутаться я смогу только в том случае, если хоть в малости верну былое здоровье. Выживает сильный>.