Экспансия - 2
Шрифт:
– Хорошо, что ты это сказала, человечек... Я бы обязательно спросил тебя об этом, такова уж наша природа, вроде оленей, сшибаемся рогами - кто выиграет бой на глазах у подруги... Знаешь, я, тем не менее, - только не сердись - спрошу тебя один раз, сейчас, раз и навсегда, не иначе... У нас с тобой большая разница в годах...
– Нет... Ты говоришь не то.
– Пожалуйста, не перебивай. Потом возразишь. Я не хочу тебя обидеть и так же, как ты, очень боюсь потерять себя. У нас с тобой очень большая разница в возрасте... К сожалению...
– К счастью, - сказала Криста.– К счастью для меня.
– Ты снова перебиваешь. Зря...
Криста села и, усмехнувшись,
– Я перебиваю тебя, потому что воспитывалась в эпоху оккупации; пять лет - это срок... Поэтому не умею слушать...
– Ну, постарайся...
– Хорошо.
– Когда я читаю Шекспира, то думаю о доброте человечества, конопушка... Мир очень поумнел с той поры, когда он публиковал свои пьесы... Биология и медицина стали общедоступными науками... Мы все знаем о физиологии... От нее никуда не денешься... Так что нет нужды врать друг другу с самого начала... Поэтому, когда ты, храня свою любовь ко мне вот здесь, - он притронулся пальцем к ее груди, - и здесь, - он медленно переместил палец к ее голове, - тем не менее почувствуешь, что тебе недостает меня вот тут, - он постучал ладонью по кровати, - ты скажешь мне об этом открыто, и мы, как друзья, только так и никак иначе, подумаем, как следует поступить. Ты можешь мне обещать это?
– Должна.
– Почему <должна>? Я спрашиваю: сможешь ли?
– Хочешь прочесть лекцию о физиологии женщины? Мне это ужасно интересно... Никто ничего не знает о физиологии, потому что этой паршивой, но, увы, необходимой науки не существует отдельно от духовности. Если ты постоянно думаешь: <Как ей со мной, чувствует ли она меня?>– значит, ты мне не веришь и считаешь шлюхой, которая забралась к тебе в постель... Да, да, так! Значит, я умею притворяться, то есть лгать тебе, если могу делать вид, что мне хорошо, а на самом деле я мечтаю совершенно о другом... А как можно быть вместе с такой женщиной? Это же сплошное страдание...– Она жестко усмехнулась.– Разведка какая-то, а не любовь... Запомни: нет плохих мужчин. Все зависит от того - любит его женщина или нет, хорошая она или плохая, лгунья или честная, ханжа или умная... Вот и все. Ты умеешь замечательно слушать... И я никогда, никогда, никогда, никогда, никогда, никогда никого не любила кроме тебя, и только с тобой, здесь, она тоже хлопнула ладонью по кровати, - я впервые узнала, что такое чувствовать мужчину... Если б ты был со мной одногодком, я бы постоянно просила у бога красоты себе, я бы бежала возраста, я б жила в страхе за то, что ты увлечешься другой, они же еще такие хлипкие, наши одногодки, такие неперебесившиеся, а ты... Я молю бога только о том, чтобы ты всегда был рядом и ни в чем не разочаровался во мне...
– Иди ко мне, - сказал Роумэн.
Она легла, прижалась к нему и сразу же опустила левую руку на его сердце; плечо сделалось твердым - держит руку на весу.
– У меня сейчас не болит сердце, - сказал он.
– Да?
Плечо обмякло, расслабилось.
– Оно у тебя часто болит?
– Когда меняется погода. И не болит, а молотит.
– Хочешь, вылечу?
– Конечно.
Она стала целовать его грудь, прикасаясь к соску губами осторожно, словно к новорожденному.
<Как странно, - подумал Роумэн, гладя ее по голове, по тяжелым, разбросавшимся волосам, - женщина, только-только родив ребенка,
уже знает, как его надо держать на руках, как обнимать, а все мужчины пугаются, что малыш сломит шейку или подвернет ножку, они же такие у них нежные, как у цыплят... А женщина бесстрашна со своим младенцем, это е е. Страшно терять себя, она права, но еще страшнее потеря своего ребенка, и в этом нет ничего от собственника, в этом - преступление перед родом человеческим, потому что каждый ребенок - это чудо и тайна, неизвестно, кем он мог стать. Христос сделался Христом потому, что его распяли> когда он состоялся уже, а ведь, может быть, множество маленьких пророков ушли в небытие, не успев оставить по себе память словом...>– Ты не хочешь сменить профессию?– спросил он, продолжая гладить ее тяжелые, словно бы литые волосы.
– Нет.
– Намерена продолжать возиться с цифрами?
– Да, - ответила она, оторвавшись на мгновение от его груди.
– Я против.
– Тогда поменяю. На кого?
– На врача-кардиолога.
– Хорошо.
– А я уволюсь со своей паршивой службы и сделаюсь твоим менеджером.
– Наладишь рекламу?
– Еще какую!
– Как это будет звучать?
– Пока не знаю. Это очень трудно выразить, не подумав... Данте Алигьери долго ломал голову, прежде чем сделал свою работу.
– Тебе не кажется, что он очень скучный?
– Каждый возраст рождает свое качество интереса, человечек... В литературе, бизнесе, любви, религии. В двадцать лет я не мог его читать, засыпал над страницей..
– А я просила папочку рассказывать про этого самого Данте. Он умел самые скучные вещи рассказывать невероятно интересно... Ему самому было интересно, знаешь... Он был как большой ребенок - так увлекался всем, так влюблялся бог знает в кого...
– А мама?
– О, мамочка его обожала... И потом она знала, что он великий ученый, поэтому прощала ему все... Нет, я сказала неверно, она просто на все т о не обращала внимания, это же не главное, это нижний этаж, а художники и поэты всегда живут в мансардах... то есть наверху... Им верх важнее, чем низ... Знаешь, как папа привил мне любовь к математике?
– Откуда же мне знать?
– Да, действительно...
– Расскажи.
– У тебя прошло сердце?
– Совершенно.
– Я тоже так думаю... Оно не молотит...
– Расскажи...
– Папа прекрасно изображал сказки... Он больше всего в литературе любил сказки... Когда он прочитал вашего писателя... Как же его... А, вспомнила, Хемингуэй... Вы странные люди, пишете <Хемингвай>, а читаете <Хемингуэй>... Вы, наверное, очень хитрые и скрытные... Как японцы... Те вообще себя закодировали в иероглифах... Так вот, когда папа прочитал <Фиесту>, он сказал: <Это - сказочная книга>. А он так лишь про Ибсена говорил, Чапека, Рабле и Шекспира... <Сказочные книги>... Да... Ну вот, он и начал путать меня с гусями, на которых летал Нильс, чтобы научить решать простейшие задачи... Я забыла, как он меня путал, втягивая в игру...
– Родишь ребенка - вспомнишь.
<Ох, как же она замерла, - подумал он, - бедная девочка, каждое мое слово она просчитывает сейчас, она все время хочет мне сказать что-то и не решается, а я не должен помогать ей, это как подсматривать... А показывать свое всезнание - рискованно, да и есть ли оно? Обыкновенный навык работы, профессия. Дураку ясно, что просто так ее ко мне не привезли: со мной торговали ею, с нею - мной. Чего они требовали от нее?> И вдруг он услышал в себе вопрос, которого не имел права слышать: <Ты убежден, что требовали? А если вся операция рассчитана именно таким образом?>