Экспансия - 2
Шрифт:
– Да? Любопытно, - заметил Штирлиц.– Чем занимаетесь? Насколько я понимаю, эта контора работает в сфере связи. Вы же не инженер, нет?
– Я филолог.
– Ах, вы филолог... Знаете португальский?
– Выучил. Но в основном я имел дело с английским. Вы же помните.
– Я не помню. Иначе бы не спрашивал.
– А вы где работаете?– преодолевая какой-то внутренний страх, спросил Ригельт.– В какой сфере?
– Во многих, - отрезал Штирлиц.– На меня навалили столько дел... Кого из наших видели?
– Полагаете, я стану отвечать на такой вопрос?– с испугавшей его самого резкостью
– Вместе выйдем, дружище, выйдем вместе, куда мы друг без друга? Одно слово - б р а т с т в о... Ладно, пойду к себе спать...
– Знаете, я все же пойду с вами... Я укутаюсь пледом и сяду возле иллюминатора, что-то мне не хочется лететь одному.
– Попросите снотворного. Здесь дают снотворное. И проснетесь, когда взойдет солнце. Хоть мы и бежим от него, оно все же скоро догонит нас... И под крылом будет не безбрежный океан, а земля, все не так безнадежно... Никогда не садились на вынужденную?
– Нет. А вы?
– Дважды.
– Страшно?
– Нет. В последний момент, когда ясно, что пожар не затушить, и мотор весь в черном дыму, не страшно. Во-первых, это мгновения, доли минуты, а потом чувствуешь себя как спортсмен перед прыжком с трамплина: готовишься к спасению, придумываешь тысячу версий, тянешься к выходу, чтобы прыгнуть в самый последний момент - как раз перед тем, как самолет врежется в дом, гору или сосну... Столько напридумываешь, так перенапряжешься, что потом, когда летчики чудом усаживали машину на поле, тело болит, как после игры на чемпионате...
– По-прежнему играете в теннис?
– Начну... Последние месяцы я был не в форме...
Ригельт достал из портфеля бутылку:
– Пробовали? Это <виньу верди>; мой портье не произносит <в>; вместо <вино> говорит <бино>, вместо <верди>– <берди>, смешной старик. Разопьем? Чудо что за напиток...
– Спасибо, не хочу.
– Как знаете. Но я вам оставлю глоток. В самом деле не пробовали?
– По-моему, нет.
– Его подают к жареным сардинкам, очень распространено в Лиссабоне...
– Каплю попробую.
Ригельт сокрушенно вздохнул:
– Салфетка нужна, оно шипучее, обрызгает...
– Платок не подойдет?
– И это вы предлагаете адъютанту Скорцени?! Он бы меня публично унизил за такое предложение. Вы не представляете себе, как он утончен, когда речь идет о застолье... Впрочем, не только о нем одном... Послушайте, Браун, попросите у стюарда салфетку, два высоких фужера и, если есть, соленый миндаль...
– Соленый миндаль не обещаю.
– А вот и не убежден, что вы правы. На таких самолетах вполне могут быть деликатесы, они же не зря делают посадку в Лиссабоне, загружают любопытную пищу, что вы хотите - жители океанского побережья...
– Хорошо, попрошу. Что еще нужно к этому зелью?
– Жареные сардины, но это, как я понимаю, невозможно.
Штирлиц поднялся, пошел в г о л о в у самолета; там, за загородкой, сделанной из тонкой фанеры, облицованной пленками с картинками испанских городов, сидели два стюарда; здесь же был небольшой рефрижератор для бутылок и полки, в которых хранились бутерброды, взятые на борт во время часовой стоянки в Лиссабоне.
– Мой сосед отчего-то убежден, - сказал Штирлиц, - что у вас есть соленый миндаль...
– Вот уж
чего нет, того нет, - ответил стюард, что подходил к Штирлицу, - очень сожалею, сеньор.– Значит, и сардинок нет?
– Сардинки есть! Мы получили ящик сардинок, могу предложить вам банку.
– Это в масле?
– Да, конечно! А какие же еще?
– Мой сосед сказал, что в Лиссабоне подают жареные...
– Ах, это к <виньу верди>?– поинтересовался второй стюард.– Нет, таких у нас, конечно, нет, это только в Португалии, они действительно делают по здешнему рецепту, на углях, объедение, что за рыбка!
– Но высокие бокалы у вас есть?
– Это - да, - кивнул стюард.– Говорят, скоро станут делать первые классы в аэропланах такого типа, тогда наверняка будем возить и соленый миндаль. Я начну торговать вашим интересом, сеньор, мне за это наверняка уплатят премию, у нас платят премии за рациональные идеи.
– Валяйте, - согласился Штирлиц, - торгуйте рациональной идеей, но только мне сдается, что <идея> и <рационализм> не очень-то сочетаются, хотя по смыслу весьма близки.
Когда Штирлиц вышел из-за перегородки, Ригельта на месте не было, а в хвосте самолета тревожно горела красная лампочка. <Зачем человек, вошедший в туалет, должен пугать пассажиров?– усмехнулся Штирлиц, просто-напросто объявляется ко всеобщему сведению: "Внимание, человек в сортире!" Тоже, кстати, вполне "рациональная идея", можно продать этому парню: пусть уберут красную лампочку; все резкое, будь то движение, цвет или рев мотора, отпугивает пассажира, в следующий раз поплывет на пароходе>.
Штирлиц сел в кресло и понял, отчего Ригельт так стремительно убежал в туалет: кресла были забрызганы вином. <Еще хорошо, что впереди никто не сидел, а будь там дама с перманентом, - почему-то представил себе Штирлиц, - а ее в Рио ждет любимый, а она выйдет к нему со склеенными волосами! А почему я решил, что вино сладкое, - подумал он.– Потому что оно шипучее, если Ригельт так все обрызгал; ох уж мне эти "утонченные" адъютанты! А где бутылка? Не понес же он ее с собой в туалет?>
Бутылку - вина в ней осталось всего ничего, на донышке, - Ригельт сунул в карман, сделанный на чехле кресла. Вино пахло сыростью и молодым виноградом. И правда - океанский запах.
– Что значит желание угодить собрату, - сказал Ригельт, вернувшись на свое место. Вид его был весьма комичен: брюки были залиты вином и левый лацкан пиджака тоже был мокрым.– Но и вы хороши... Я думал, вы мигом обернетесь, снял проволочки, держал пробку, как мог, но ведь Португалия страна пробки, они ее не жалеют, она стреляет у них как петарда... Пробуйте вино, мне можете не оставлять, ради вас старался...
...Штирлиц никак не мог проснуться, хотя понимал уже, что он летит в самолете, что рядом с ним сидит Ригельт, а за плечо его трясет стюард наверняка что-то случилось.
Он спружинился, широко открыл глаза и сразу зажмурился: ослепительное солнце пронизывало салон, пыль в его лучах казалась фрагментом декорации какого-то балета; действительно, маленькие пылинки плавно, словно под музыку, перемещались в воздухе. <Они меня усыпляют, - подумал Штирлиц, будто какие щелкунчики; единственный балет, который мне удалось посмотреть с папой, там было какое-то действие, когда все засы...>
– Сеньор, - стюард снова потряс его за плечо, - вам надо заполнить пограничную анкету, мы подлетаем к Рио-де-Жанейро...