Экспансия - 2
Шрифт:
– Боюсь, что я ничего не пойму. Я продираюсь сквозь их язык только со словарем. Переведите, пожалуйста.
– Извольте... <Пуэрта-дель-Соль сообщила сегодня, что в окрестностях Мадрида недавно был обнаружен полуразложившийся труп мужчины, не поддававшийся идентификации. Исследование костюма и обуви покойного, умершего от огнестрельных ран в области печени, позволило экспертам выдвинуть версию о немецком происхождении неизвестного. Эта версия подтверждалась также тем, что в подкладке пиджака убитого были найдены два документа. Один на английском, а другой на немецком языке. Пуэрто-дель-Соль обратилась в североамериканское посольство за содействием в идентификации трупа, а также попросила дать официально заверенный перевод английского документа, в котором упоминается имя советника Пола Роумэна. По первой позиции североамериканское
– Любопытно... Так кто же был убит? Штиглиц?
– Нет. Штиглиц, он же Макс фон Штирлиц, он же Бользен, он же Брунн, исчез из Мадрида, как и некий Кемп, через несколько часов после того, как в городе на чьей-то квартире был убит Морсен, он же Гаузнер, в прошлом офицер абвера, возможно, перевербованный русскими.
– Черт, это невероятно интересно!
– Нет, это еще не интересно, мистер Сэмэл... Самое интересное дальше... Дело в том, что немецкий текст, обнаруженный в пиджаке Морсена-Гаузнера, являет собой отчет, подготовленный для Штирлица, о работе, проделанной за последние месяцы шпионской группой по разложению изнутри некоей патриотической организации немецких офицеров - участников покушения на бесноватого.
– На кого, простите?
– На Гитлера, - поморщился человек, - неужели не ясно?! Так вот, Гаузнер-Морсен вез Штирлицу - псевдоним, под которым тот работал на русских, предположительно звучит как <Юстас>, впрочем, это мы нашли в материалах гестапо, в этом еще следует разбираться, - рапорт о работе, которая вполне позволяет шельмовать немецких патриотов, обвинив их в прогитлеровских настроениях... Как вам известно, именно гестапо возглавляло аресты и проводило казни немецких генералов из антигитлеровской оппозиции... А русские были главными обвинителями германского генерального штаба в Нюрнберге... Их судья написал протест по поводу оправдания трибуналом германской армии, они знают, кого им следует бояться. Вы понимаете, какого рода с м ы к а н и е вырисовывается во всем этом деле? Штирлиц, выполнявший самые кровавые задания гестапо - Мюллера по устранению госпожи Фрайтаг и господина Рубенау, которые, как выясняется, пытались спасти от Гитлера военных оппозиционеров рейха, был завербован русскими и работал на них!
– Это феноменально, - заметил Сэмэл.– Это надо отметить. Скотч?
– Нет. Благодарю вас. И вам не советую. Потому что вам предстоит всю ночь писать. А утром - в девять - быть в испанском посольстве и попросить прокомментировать вашу информацию... Попробуйте обратиться к мистеру Игнасио-Мариа Пухоль-и-Сараису, он один из немногих, кто мыслит широко и непредвзято, он незашоренный франкист, с ним можно говорить...
– Хорошо, а что было написано по-английски?
Человек сделал маленький, какой-то птичий глоток кофе, быстро запил водой из высокого стакана, словно пил горькое лекарство, и, пытливо взглянув на Сэмэла, ответил:
– Но это не для печати... Пока что - во всяком случае... Документ, написанный американским дипломатом, есть обязательство выполнять секретную службу...
– Чью?– Сэмэл даже подался вперед, не заметив, как пепел с его сигареты осыпался в кофе.
– Не английскую же, право...
– Фамилия?
– Дайте честное слово, что не напишете об этом, - вплоть до моего к вам звонка...
– Я даю вам слово.
– Это советник американского посольства в Мадриде мистер Пол Роумэн.
Сеньор Игнасио-Мариа Пухоль-и-Сараис выслушал Сэмэла с открытым доброжелательством, заметил, что пресса ее величества работает в лучших традициях английского детективного романа, категорически отказался комментировать сообщение по поводу документа, написанного на английском языке, порекомендовал (<Я понимаю, что вы вправе поступать, как знаете, мистер Сэмэл, мы никак не посягаем на свободу прессы>) повременить с публикацией, потому что пропавший сеньор Кемп, как представляется возможным считать, оказался жертвой группы Морсена - Штирлица, он был им чем-то опасен... <Следствие продолжается, будем ждать, я согласен с вами, все это в высшей мере интересно. Испанские газеты склонны получить исчерпывающую информацию
от следственных органов. Их молчание не означает посягательства на свободу слова, которое гарантировано в Испании законом генералиссимуса Франко, так же как и во всех других демократических государствах>.(Пухоль-и-Сараис провел беседу так, как было оговорено на конспиративной встрече с представителем Макайра; повод для беседы был закамуфлирован вполне понятным беспокойством государственного департамента по поводу престижа его сотрудника Роумэна, имя которого шельмовалось в обнаруженном у Морсена документе: <Мы не можем поверить в случившееся, это чудовищно! Проверка и еще раз проверка. Мы живем в стране свободы, каждый имеет право на защиту. Конституция гарантирует честь и достоинство любого американца>.)
Публикация Майкла Сэмэла - хотя ее и п о д р е з а л и - была озаглавлена: <Кому же теперь служат нацисты? ГПУ?>
О Роумэне, понятно, не говорилось ни слова. Впрочем, редакция уведомляла читателей, что журналист намерен продолжить расследование, ибо он уже имеет материалы, неопровержимо подтверждающие вину Штирлица в устранении госпожи Фрайтаг, отправленной в Швецию немецкими офицерами, членами антигитлеровской оппозиции...
О сенсационном разоблачении английского журналиста в Аргентине напечатала лишь столичная <Кларин>. Фамилия Штирлица была, как всегда переврана - <Эстиглиц>; зато имя <Кемп> было напечатано правильно.
ШТИРЛИЦ (Кордова, январь сорок седьмого) __________________________________________________________________________
Он теперь знал расписание Кемпа по минутам: в восемь тридцать тот выходил из дома на калле Санта Анна (<Почему здесь калле произносят "кажже"? Наверное, скоро провозгласят "аргентинский" язык, за Пероном не станет>), шел пешком на завод, охранявшийся вооруженной гвардией; в двенадцать тридцать заходил в ресторан <Ла Чарча>, как правило - один, проводил там не менее часа и возвращался на завод; после окончания работы домой шел не сразу, порой уезжал в центр, заходил в кинотеатр, чаще всего в тот, где демонстрировались немецкие картины, снятые еще во времена рейха; более всего любил музыкальные комедии; <Девушку моей мечты> с Марикой Рокк в главной роли смотрел пять раз; после этого ужинал в одном из небольших ресторанчиков и отправлялся домой.
В субботу посещал <дом танго>, здесь собиралось множество людей, причем не только молодежь; в Аргентине танго танцуют и поют вое - от мала до велика, <домов танго> масса, в каждом районе свой. Кемп предпочитал тот, что был расположен на окраине. Проституции в Аргентине нет, народ ч и с т ы й, к любви относятся достойно, не по-мещански: понравились друг другу, приладились в танце, - отчего бы не провести вместе время, в порядке вещей, живые люди.
Штирлиц дождался, пока Кемп вышел из <дома танго> с немолодой уже женщиной, довольно крупной, с низким, но в то же время невыразимо мягким голосом; тесно прижимаясь друг к другу, они пошли по направлению к Санта Анне.
<Валяй, голубь, - подумал Штирлиц, - воркуй, пока можешь. Ты здорово облегчил мне задачу, уговорив эту толстуху, ты же поволок ее к себе без санкции, а ты ничего не имеешь права делать без санкции, потому что живешь нелегально и состоишь на службе у бандитов, которые не любят, если их человек входит в контакт с неизвестной, да тем более неарийского происхождения.
Бедный профессор Хосе удивится, отчего я не пришел ночевать. Как он смешно бранил молодежь, которая обжимается в храмах; вообще-то это действительно ужасно. Он только один раз горестно вздохнул за все то время, пока я живу у него, когда сказал, что я моложе его почти на тридцать лет; все восполнимо, кроме старости. Чтобы не дразнить старика попусту, придется сочинить, что я встретил друга. Хотя откуда в Кордове мой друг? Иностранцев - кроме нацистов - мало, их сюда не очень-то любят пускать; мне здесь опасно засиживаться, завод штандартенфюрера Танка не игрушки делает, а по Танку в Нюрнберге плачет скамья подсудимых. Уеду, сказал себе Штирлиц, - но сейчас я должен ждать, пока Кемп выключит свет в квартире, а потом звонить в дверь. Он мне откроет, испуганный приходом ночного гостя; такова уж их психология, не сможет не открыть; он убежден, что пришел кто-то из с в о и х, он спрячет толстуху и отворит дверь. Если же он будет держать в руке пистолет, я теперь набрался сил для того, чтобы выбить оружие у него из рук>.