Дурак. Книга 2
Шрифт:
Самому Отеру выделили место на одной из телег, той, что была гружена громадными темными тюками так, что растянутый навес ее напоминал все то же набухшее вымя, и строго-настрого наказали во всем слушать десятника. Кстати, сам десятник наставления и выдавал. Оно и понятно, безопасность уж его вотчина была, и за всякими приблудами да ротозеями, кому неймется под сиськой у женушки, а очень зудит в одном месте сдохнуть в степи, отдельно следить и цацкаться аки с дитем малым никто не будет. Это вот слово в слово и было донесено до молодца. Отер проникся, кивнул и пообещал хлопот не доставлять, бед не чинить и крепко не досаждать. Десятник, которого, как позже узнал юноша, звали Девятко, ни на грош не поверил, скривил бородатую морду и кликнул седлаться да отворять ворота. Засвистели погоняла,
Поначалу Отер то и дело оглядывался, пристально всматривался во все удалявшиеся ворота острога и вздрагивал от каждой дернувшейся фигурки подле них. Уж не дядька ли спешит следом, не мчит ли в погоню. Отчего-то юноша не сомневался, что, коль не поспеют они раствориться в рыжем море степей, не осядет за ними пыль дорожная, и выглядит их бирюк, то не остановят его ни стражники у ворот, ни все охранцы у обоза. Всех раскидает, всех отходит древком по загривку. Кто дитятку умыкнул? Кто надоумил на дурное? Н-на!
То, что «дитятке» уж было годков, что пора с двух набежных походов вернуться, да росточку, что твоя оглобля, во внимание не бралось. Однако ж время шло, последние вострые пики башен скрылись из виду, а преследования все не было, но все же лишь к ночному постою, когда телеги были расставлены кругом, волы спущены на выпас, а в котлах над кострами забулькала похлебка, юноша с облегчением выдохнул.
Так прошло еще три дня пути. Днем была тяжкая дорога, тряска по дикой колее, едва различимой среди высокой травы. Жалобное мычание волов, ленивые окрики погонщиков, скрип колес и негромкая болтовня о пустяках, дабы скоротать время. Палящее солнце сменялось частыми быстрыми грозами, чтобы вновь тут же жарить — в такой час над степью поднималась неимоверная духота, и Отеру порой казалось, что он в бане. То и дело мимо мелькали суровые заросшие лица конных, что почти без устали кружили вокруг каравана. Иногда они по двое-трое уносились куда-то вперед, к особо крутому холму, и какое-то время можно было различить их крохотные фигурки, застывшие на гребне. В такие моменты сосед юноши по козлам, седой старик с черным от солнца лицом, тоже хмурился и не сводил глаз с холма. Да и видно было, что весь обоз ожидал чего-то. Но как только конные вдали трогали назад, все разом расслаблялись, тут же возвращаясь к привычному ходу. Раз старик, не особо охочий до трепотни, на любопытство молодца все же ответил, отчего все так замирают при дозорах. Прищурился и процедил:
— Ты, боярин, сразу видно в Ржавую впервые пошел, не разумеешь ее волшбы. Воин ты, может, справный, знаешь, с какой стороны железку держать, вон как свою истаскал. Вот и скажи мне, глубинник, где у вас засаду душегубцы-злодеи устраивают?
Парень ни мгновенья не промедлил, выпалил:
— Так знамо дело. В лесах глухих, в чащах, в ущельях да оврагах. Порой даже под мостами, коль ичетик не погонит. В любом укромке, откуда внезапно выскочить можно. Да хоть в бочке.
И юноша задорно хохотнул, но тут же умолк, напоровшись на холодные черные глаза старика.
— Добренько! А тут бы ты где схоронился? — прищурился он. — Коль пошел бы в тати, само собой.
Молодец долго озирался по сторонам. Степь, хоть и вся изрытая холмиками, будто мятая тряпка, все же почти везде просматривалась на много верст окрест, и лишь за большими пологими подъемами хоть как-то можно было утаиться. Но и то было бы весьма трудно большой ватагой.
— Так нигде, дедушка, — развел руками Отер, — все проглядывается. Холмы, конечно, кроют немного, так ведь степь сухая, конных враз по столбу пыли приметно будет. Разве что совсем малым числом идти аль пешком. Да только сдается мне, что в этих краях злодеи только конные передвигаются, да и орава нужна немалая, чтобы дело сладить. Вон, в нашем обозе охранцов сколько.
— Верно мыслишь, — коротко кивнул старик и причмокнул на вола широкими сухими губами. — А вот тут-то и волшба степей. Вроде едешь себе, едешь, на десять верст окрест ни пылинки вдали и вдруг р-раз! Словно из-под земли кочевье поганое аль и того хуже — псы. И ведь откуда? Незнамо! Потому и бдят без устали охранцы, за каждую кочку заглядывают,
крепко сторожат. За то и плату немалую получают. Уяснил?Юноша кивнул и долго молчал. Покачиваясь на козлах, он все всматривался вдаль, и казалось ему порой, что различает он занимающийся пыльный след, но стоило моргнуть, и наваждение пропадало.
— А что, дедушка, — все же спросил он много погодя, — и псоглавцев видел?
Старик только невнятно выругался и смачно сплюнул в придорожную траву.
Не по сердцу были старому обознику такие расспросы.
После этого Отер стал примечать, что и по ночам у костров было совсем немного ратников. Быстро похарчевавшись, растворялись они при полном оружии в темноте. И слышал только молодец, как-то с одного конца постоя, то с другого раздавались короткие пересвисты. До тех самых пор, пока не забывался он крепким сном
Охранцы несли службу.
Со временем Отер даже начал привыкать к дороге. Было в этом что-то дикое, вольное. Или же в нем говорила новизна приключений невиданных да воспринималась просто как озорство. В такие моменты напоминал он себе дурачка-царевича, который в окружении дружины лезет куда-то в страшные темные земли, дабы потешить свое самолюбие, и не понимает, какая опасность таится вокруг да ждет впереди. Невдомек ему, межеумку, что лишь за крепкими щитами да опытом бойцов хоронится его жизнь. И все же не мог сдержать в себе парень лихого восхищения степью.
Кому расскажешь — не поверят!
Ух!
На последний день седьмицы дневной разъезд вернулся к червю обоза. Гнали лошадок чуть не взахлеб и Отер уже было забеспокоился, однако по спокойной осанке всадников да по громким выкрикам стало ясно, что тревоги напрасны. Люди на телегах вдруг как-то разом расслабились, перестали казаться такими уж суровыми и дикими, кто-то затянул протяжную песню, и даже вечно сердитый десятник Девятко, о диво, слегка улыбнулся в усы, проезжая мимо юноши, да подмигнул лихо.
А очень скоро понятна стала радость караванщиков — не прошло и часа, как из-за гребня холма стали неспешно показываться верхушки шатров.
Улус полканов.
А рядом с ними ни один степняк аль псоглавец не решился бы налететь на торговцев. Кому ж охота раньше времени на бледной кобыле к закату ехать.
* * *
Поселение конелюдей раскинулось прямо посреди степей на краю крутого обрыва, под которым несла свои мутные воды бурная река. Обозникам и раньше попадались подобные потоки, и Отер каждый раз удивлялся чудесам и все больше понимал слова старика-соседа. Ехали, ехали, вдруг обрез песчаный добрых саженей пять, да такой крутой и неприметный, что коль будешь на всем скаку лететь, то непременно ухнешь вниз. А там ущелье широкое, словно какой великан степь мечом располосовал, да рана распахнулась. И течет по ней, бурлит, вода. Быстры потоки, неистовы, а, опять же, пока не встанешь на край обрыва, и не слышно даже. Вот уж и впрямь, ворожба!
Улус полканов оказался поистине громадным. За время пути юноша не раз пытался вообразить чудной город степного пранарода, представлял себе и песчаные башни с шарами-крышами, и дворцы из костей дивных чудищ, и просто бескрайнее стойло. В общем, мешал в своей голове когда-то слышанные выдумки да свои догадки. На деле же все вышло совсем не так.
Становище, насколько мог охватить взгляд, состояло из шатров. Большие и малые, были разбросаны они вдоль обрыва, подобно речной гальке. Отсюда можно было разглядеть, что меж некоторыми протянуты были широкие полотнища, и получалось под ними что-то наподобие покрытых улиц, какие часто строят в северных острогах на торговых площадях. А меж ними возвышалось, уносилось в небо невиданное количество шестов, обильно увешанных стягами и знаменами. Разноцветные, они трепетали на рваном степном ветру, будто силились улететь, и все не могли. Среды всей этой пестроты что-то постоянно резало глаз Отеру, елозило соринкой, и лишь когда их обоз приблизился достаточно близко, он понял, в чем дело. Вокруг улуса не было частокола. Даже крохотных хлипких колышков. Будто не боялись полканы никого и ничего, что может явиться из кромешного мрака.