Чтение онлайн

Или как грузило.

И почти сразу исчез полкан, взметнулось небо, стало неимоверно близким, будто это он, Отер, вольный ястреб. Лети, лети куда сердце укажет. Но нет у человека крыльев, а потому синева вдруг закружилась кубарем, завертелась, и перед глазами замелькали обрыв, силуэт сбросившего его полкана, ухмыляющаяся морда седого. А в ушах все стоял дружный хохот конелюдей и нарастающий гул реки.

Небо. Небо было все дальше.

Удара о воду он не почувствовал.

* * *

Урулгай разъезда Ханый Крев, прозванный в своей стае Кишкодер, принюхался. Что-то не нравилось ему в это жаркое утро, не давало

покоя. И вроде набег был добрым, Серая Мать могла быть довольна, вдоволь напившись крови жалких людишек. Они почти не сопротивлялись, они были плохими воинами, а плохой воин умирает. Не воин тоже умирает. И это хорошо. Он не потерял ни одного пса, и даже пара щенков, навязанных в разъезд нойоном Табырле, остались целы, понабравшись опыта и почуяв первой человечьей крови, но все же что-то не давало сердцу урулгая биться ровно.

Он облизнул длинным языком мокрый нос и вновь принюхался.

Степь пахла тревогой, а чутье Ханыя еще никогда не подводило его, и когда один из псов коротко гавкнул, указав куда-то вдаль, он не удивился.

Проследив за направлением руки соратника, урулгай почти сразу разглядел бредущую вдалеке одинокую фигурку. Странник, здесь? От любого стойбища, будь то кочевьи поселения диких людей или же их родные становища, было никак не менее двух дней конного пути. Не говоря уже о границах земли урусов. А это в Ржавых степях верная смерть, если жара или гроза не доконают, то уж шакалы точно растащат несчастного в первую же ночь. И, тем не менее, вот он, идет, топает себе, как ни в чем не бывало.

Зоркого опытного взгляда Ханыя достало, чтобы почти сразу распознать в незнакомце человека. Кажется, он был вооружен то ли походной палкой, то ли копьем. Судя по повадке и осанке хоть и воин, однако уже в летах. Да и какая разница, ведь дело всей жизни любого псоглавца это нести смерть людям.

Таков вой Серой Матери!

— Алга! — рыкнул урулгай и первым бросил коня в галоп.

Ветер ударил в мохнатую морду Ханыя, заставил чуть прищуриться, и степь вокруг заплясала. Что ж, если смерть этого глупца уймет смутную тревогу, что терзает нутро, то это хорошая цена.

Он слышал, как за его спиной несется послушный его приказу разъезд, следует за главарем, держась в почтительных паре крупах лошадей поодаль, давая уруглаю первому насладиться человечьей кровью.

Вот уже можно было разглядеть путника. Крепкий, но уже осунувшийся, увядающий. Без шелома, даже не удосужился прикрыть голову от палящего солнца, зато в нелепой старенькой кольчужке и да, с копьем, точно.

Ханый азартно завыл, чуя потеху, пока не напоролся на спокойный взгляд странного человека. Ханый судорожно стал перебирать на себя вожжи, стараясь увести коня вбок, развернуть, и закричал. Он уже понимал, что не уйдет, но надеялся, что остальные из стаи услышат его последний вой.

Услышат и успеют раствориться в степи.

— Одож буй, х-ха, одож буй!

Конь урулгая не понимал, отчего хозяин вдруг так больно рвет ему пасть, и все не мог, разгоряченный, остановиться. А странный одинокий путник, невозможный посреди Ржавой степи, медленно, словно нехотя, заносил копье.

Плохой воин умирает.

И это хорошо.

Лист Ведающих: Полканы

Облик.

Видом своим сей пранарод походит на смесь коня и человека. Имеют они четыре ноги и круп животного, верх же тело мужское. Станом они крепки, могучи, а в силе мало кто может потягаться с полканами.

Обиталище.

Издревле, сколько

помнит себя земля, живут полканы в Ржавой степи. Как поселились они у излучины реки Овь, поставили там свой улус, так и повелось. Не промышляют они кочевьем, не ищут новых мест.

Норов.

Нрав полканов суров и беспощаден, однако ж попусту не чинят они бед, в отличие от тех же псоглавцев. Чтут превыше всего они силу крепкую, и потому всем и каждому стремятся доказать, что лишь они могут считаться самыми великими воинами.

Вняти.

Никого не воспринимали полканы равными себе, а потому и относились терпимо что к людям, что к тварям. До тех пор, пока не появились богатыри-волотовичи на земле. Лишь они могли сравниться в удали с конелюдями, могли бросить им вызов. С тех пор-то и возненавидели лютой ненавистью они друг друга и всегда стремились доказать свое первенство.

Борение.

Почти невозможно извести древних воинов-лошадников, не берет их ни волшба, ни стрела. Хоть и немногочисленно их племя, да только каждый орды стоит. Только богатырям под силу было биться с ними смертным боем, да порой выходить с победой. Может, оттого и ненавидят они волотовичей. Страшит меч, что поразить может.

Предел

Тракт шел через лес, широкой дугой изгибался вокруг темного непролазного ельника, будто приобнимал кокетливо. Дорога эта была езженная, широкая, да оно и понятно — через нее шел путь из Опашь-острога в средние земли на Орь, а оттуда уже дальше, к Вящеграду. Хоть многие торговцы и предпочитали водные пути, потому как и быстрее, и безопаснее в плане мертвяков, а все же не брезговали и трактом. Да и подешевле как-то собрать телегу да нескольких витязей, чем полную ладью с ушкуйниками. Потому не зарастала тропа, не забрасывалась. Да и по делам княжьим аль городским быстрее по ней можно было добраться из конца в край.

Как, например, сейчас.

Отряд шел не спеша, без суеты, устало. Люди молчали, то и дело клевали носами, и лишь многолетняя выучка да страх быть распятым на острожных воротах не давали им прикорнуть в седлах. Только кони шли в охотку, норовили то и дело пустить легкую рысь. Чуяли скорые родные стены.

Князь Осмомысл возвращался из дальнего странствия домой.

Позади были многочисленные пустые разговоры, лживые улыбки и несбыточные обещания, но уж таков был путь добрососедской вежливости. Хоть и грош цена была всему этому. Это понимали все, но все же приходилось нет-нет да и наезжать в княжества, что граничили с землями, подвластными Опашь-острогу. Да и гостей дорогих порой доводилось принимать. И вот теперь можно было немного выдохнуть и отпустить узды воли.

Скоро, скоро родные стены. Еще один-два часа пути, и покажутся высокие стены, засверкает водами Охлад река, заслышится гомон толпы.

Князь возвращается.

С собой Осмомысл, человек мнительный и привыкший ожидать от жизни любой подлости, вел немалый отряд. Почитай, половину дружины снял он с родных мест, оставив на правление однобрюшков-наперстников, коим единственным мог доверить такое дело. Эти двое в случае какой смуты без колебания утопили бы город в крови. А потому при себе он имел нынче без малого четыре десятка дружинников. Отборных, проверенных во многих сечах и невзгодах. Каждый служил ему верой, правдой и немалыми щедротами из княжьей казны. Пеших, само собой, в дороге не было. И медленно, и не по чину как-то. Чай, не на охоту ездили позабавиться, а в Орь, к князю Людмилу. Уж перед кем нельзя было грязью в лицо упасть аль слабину показать. Старому коршуну только дай повод, и его копейщики тут же будут стоять под стенами Опашь-острога. Нет уж, лучше пустим пыль в глаза, а от нас не убудет.