Дурак. Книга 1
Шрифт:
Мертвецы.
Страшные, осунувшиеся, неподвижные. Кто-то совсем свежий, будто только недавно отправившийся искать путь в Лес, а кто-то уже темный, ссохшийся, похожий больше на старую корягу, чем на человека.
Отчего-то я вижу их ясно, словно и не мешает мне темень.
В ужасе я бросаюсь к дальнему углу, растолкать тятю, увести из страшного места. Я трогаю его плечо, покрытое темной, траченой тленом тряпицей, и груда праха рассыпается под лавку, прямо мне под ноги.
Кажется я кричу, рву на себе волосы,
Матушка. Сестрицы…
И суженые, суженые, суженые…
Сегодня на полатях должно было добавиться еще одно тело.
Я зажмуриваюсь, а когда вновь решаюсь открыть их, то вокруг меня тьма, беспросветная тьма. И лишь часто бьет прямо в лицо ледяной снег, больно иссекая щеки и лоб. Я стараюсь сильнее закутаться в шкуры, но нестерпимый холод змеей пролазит внутрь, располагается, поселяется в самом сердце. Ужасно хочется спать, и уже почти проваливаясь в вечную дрему, я слышу слабый, заглушаемый гулом метели крик тяти:
— Скоро, девочки, скоро Вересы, родненькие! Скоро дом…
Темнота.
Я открываю глаза.
Из мутного отражения на меня глядит когда-то красивое молодое лицо, но теперь оно изрядно потемневшее, скорченное. Сухая кожа страшной маской стянула гримасу. Местами пергамент потрескался, но из ран уже не течет кровь. Провалы щек уже подчеркивают череп, а во впалых черных глазницах полыхают два ледяных бельма. И только волна черных густых волос все также волной льется на плечо, каскадом спадая вниз.
Из зеркала на меня смотрит мертвячка.
И только теперь, за миг до того, как меня погребает под собой волна дикого ужаса, я окончательно и бесповоротно понимаю.
Это я.
Мне… надо… домой…
А дальше были лишь ночь, белое поле снега и жуткий взгляд, бьющий в спину…
Люди на гуляниях так и не поняли, что случилось.
Просто вдруг посреди шумного веселья из мрака поля вынырнула босая девка в белом сарафане, рванула вперед, не разбирая дороги. Не в силах пробиться через толпу, она металась загнанной рысью и вдруг сиганула прямиком через один из костров.
Люди охнули от яркой вспышки, и по ту сторону огненной преграды опала на утоптанный сотнями ног снег лишь алая лента. Такими девки любят подвязывать косу.
Над кругом опустилась немое недоумение, которое сменилось сначала испуганным ропотом, а там и ужасным гомоном:
— Пропала!
— Сгорела! Вся!
— Да что ж творится, люди!
— Глазища, глазища видел льдистые? Жуть!
— Нежить? Да как так-то? Ворожей же все укороты возводил. Да и в такую ночь разве ж можно?
— Не дочку старшую головы-покойника похоже!
— Чтобы тебя чуры забрали, дурень!
— Правду бают, ни один мертвяк через огонь перескочить не может!
— Страшная… словно в саване.
— Детей, детей уводите!
В спешке бежали люди к отворяемым воротам, разом забыв и про праздник, и про недопитые бочки с медом. Гомонили, толкались, стараясь лишь скорее оказаться под защитой родного урочища, запереться по домам и не спать до самой зари, прислушиваясь к шорохам снаружи.
Лишь один человек стоял недвижно среди мельтешащего вокруг люда, не сводя глаз с костра. Того самого,
где мгновение назад растворилась мертвячка.Десница Цтибор был очень недоволен. Лицо его искажала гримаса гнева и досады. Не в силах совладать с собой и не особо обращая внимания на попятившихся прочь охранцов-ратников, он шипел сквозь зубы себе под нос:
— Как же так! Дура!
Невольно ладонь его нырнула за отворот богатого кафтана, нащупала что-то и почти сразу вернулась обратно. В пальцах лучший дружинник славного князя Омерда, да примут его пращуры, сжимал небольшой медный поднос. Старенький и гнутый.
Десница немного повертел его в руках и с силой зашвырнул далеко-далеко во тьму. Медяшка, пролетев крутой дугой, скрылась во мраке и утонула где-то в глубоких сугробах.
С силой зажмурившись, Цтибор попытался собраться с мыслями
Ведь так все было славно!
Ведь сработала вещица. Не обманул странный чаклун, встреченный прошлым годом в подворотне за торговыми рядами при визите в Ишем-град. Не соврал. Медный поднос, выкупленный у этого проходимца за добрый отщип серебра, гостинец с могилы мертвеца, находил укорот против нежити. Целый год ждал десница удобной смерти, строил планы, вынашивал, а когда так удачно сгинула в метели вся семья старосты, то сердце его возликовало. Вот оно! Не стоило больших трудов приказать ратнику не упокаивать девку в первую ночь, не рубить на куски, слова десницы и власти для того хватало. А тех, кто приказ исполнил, потом одарили как надо. Чтоб не сболтнули чего лишнего. И оставалось ждать, когда снесут покойников в домовину. Вот тогда-то и пошел в ночь темную Цтибор к покойницкой избе на окраине леса. Достал трясущимися руками чудо-поднос и стал бормотать слова верные, которым чаклун научил.
То, что молодая девка, у которой на уме лишь любовь горячая да мечты, обернется мертвячкой, сомневаться не приходилось. Да и смерть преждевременная, страшная, тому была хорошим подспорьем. Все те пылкие чувства, что дочка старосты недолюбила, не выплеснула, в ней темную силу пробудить должны были. Все одно к одному складывалось, и оставалось потом лишь подсовывать дохлой девке «женишков». Говорил странный проходимец, шепча развесившему уши Цтибору, что заберет девка мертвая, хозяину подноса послушная, суженых. Тех, на кого укажут. Да наказал, что не след ее дергать, пока пятерых на уведет за собой. Только тогда все они вернутся могучими воинами. Они-то ей во всем будут послушные, ее волю в посмертии исполнят, любую прихоть. Цтибор же силой чудо-подносика на нее управу иметь будет. Куда направит — туда и пойдут… Вот тогда-то его власть и придет! Всех к ногтю! Под ним ходить будут от реки до реки!
Сопляк правда этот пришлый уж больно долго противился чарам, крепкий оказался, немало нервов потрепал деснице, но сегодня таки сломался бы, заглянул к дочке старосты на огонек.
В домовину.
И стало бы у Снежки вдосталь женихов.
А ему, Цтибору, верная дружина. Отряд нежити!
Но почему, почему эта безумная девка…
Как так-то?
Десница глухо зарычал и, так и не справившись с собой, с силой ударил ближайшего охранца в лицо. И спешно зашагал прочь, к воротам.
На опустевшей поляне сиротливо полыхали костры.
* * *
В путь решили выдвигаться почти сразу, не дожидаясь оттепели. Тому причиной то, что десница совсем уж вызверился на Отера и не ровен час мог приказать бы бросить парня в подвалы (с него станется, самодура). Да и тяжкие мысли теперь не оставляли молодца. Здравый рассудок брал свое, а дурман мертвячьей ворожбы рассеивался, и возвращались к нему прежние чаяния и стремления. Возвращалась и любовь к Избаве.