Дурак. Книга 1
Шрифт:
Про богатырей да подвиги.
Нахлебались вдосталь.
Как совсем свечерело так, что с поля уже можно было еле различить темную махину частокола и ворот на фоне багряного неба, так запалили костры. И сразу стало как-то живее, что ли. Пошли первые девичьи визги, шум разлился над округой, хохот. Словно ударил мед в буйны головы, зазвенел в ушах веселыми звуками дудок.
Гуляй, ночь! Гуляй, Вересы, провожай зимушку!
Молодец стоял, прислонившись к шершавому стволу сосны, и глядел на гуляния. Шум от костров доносился порядочный, хоть и было до ближайшего перелеска, где замер юноша, никак не меньше ста шагов. Но то ли народ уже вовсю раззадорился, то ли простор поля легко разносил голоса, однако ж можно
Отромунд слегка улыбался, и было у него на душе тепло и покойно. Сегодня был важный вечер, добрый вечер. И не только потому, что праздник, что холод выпроваживают, а еще и потому, что решил он для себя много. Окончательно и бесповоротно.
Так тому и быть!
— Ты здесь, любый, — раздался за спиной Отера звонкий знакомый голосок, и от этого у юноши перехватило дыхание. Так случалось каждый раз, при каждой их встрече, и казалось, что чувства распалялись все больше. Отромунд был счастлив. Теперь он готов был забыть свое прошлое, оставить старые затеи и стремления. Ушли прочь, растворились в дымке воспоминания об Избаве, о родичах в остроге, о недавних злоключениях. Будто и не были никогда. Даже дядька, верный спутник и опора, чудился сейчас каким-то… ненастоящим. Да и весь мир, огромные просторы всей Руси Сказочной от земель Невидали до Хладного Океяна, от душной Рыжей Степи и до Большого камня виделись ненастоящими, придуманными. Словно вся жизнь, все прошлое, настоящее и грядущее сходились лишь в одно место — в серые широко распахнутые глаза бледной девушки, вышедшей из темноты леса.
— Ты пришла, — шепнул юноша, слегка задыхаясь от волнения. — Я ждал.
— Как я могла не явиться к тебе, — в тон ответила негромко Снежка и, встав рядом, с лаской прислонилась головой к плечу Отера.
И оба надолго замолчали, любуясь яркими всполохами костров в ночи и наслаждаясь друг другом.
— Я остаюсь, — сказал Отер, продолжая слегка улыбаться. — Здесь, с тобой.
Она подняла на него глаза, в которых плескалась радость.
— Я так счастлива, — слегка дрожащим голоском пропела она. — Я говорила о тебе с тятей, с родичами. Сегодня!
Она приобняла его, и на миг юноше показалась эта хватка излишне цепкой. Захочешь вырваться, не разожмешь. Однако почти сразу наваждение схлынуло, и он теснее прижался к крохотной девичьей фигурке.
— Сегодня после гуляний я познакомлю тебя с ними, любый! — шептала она почти беззвучно, и два бездонных серых озера ее глаз были уже так близко, заполняли собой все вокруг и юноша видел лишь их. Тонул в них…
— Эт вряд ли, — раздалось откуда-то сбоку, и из клубящегося мрака ночи шагнул крепкий приземистый мужчина.
Мотнув головой, словно сбивая сон, Отер заслонил собой Снежку и стал пристально вглядываться в незнакомца. Но спустя миг нахмуренное лицо его просветлело, а из горла вырвался радостный возглас:
— Дядька! Пришел таки! Радость-то какая, Снежечка! Вот и зазнакомитесь наконец. — И притворно погрозив пальцем, добавил: — Я тебя и не признал сразу, но повадка, повадка выдает, дядька! А ты…
И замолчал, переводя взгляд с друга на девицу.
Потому как бирюк сделал еще пару шагов и встал как вкопанный. На молодца он даже не посмотрел, буквально вонзившись в испуганную и словно еще более побледневшую Снежку. Та отступала к полю маленькими неверными шажочками, не в силах вырваться из оков цепких глаз дядьки.
— Ты… — с надрывом выдохнула она. — Твои очи виделись мне во снах, били в спину, гнали меня прочь сквозь мрак! Ты…
Голос девицы вдруг показался Отеру каким-то чужим. И помимо испуга разило от него холодом.
Вместо ответа бородатый молчун резко прыгнул и, оттолкнув молодца так, что тот отлетел в сугроб на добрых два саженя, выставил вперед руку, целясь прямо в бледную красавицу. Уже падая, парень с ужасом видел выпад
дядьки, стараясь крикнуть, уберечь любаву от обезумевшего мужика и его копья, пока не разглядел в его ладони зажатое…Зеркальце.
Старое. Дерево оправы уже потемнело, пошло кривыми трещинами, резная рукоять, что удобно устроилась в его кисти, завивалась к самой глади слюды[52].
— Мое… — удивленно вздернула брови девица и невольно глянула на свое отражение.
Еще миг назад все было так чудно, так славно.
Я и мой суженый стояли на кромке леса, смотрели вдаль, и не было нашему счастью предела. Ушли печали, невзгоды, и он готов был остаться навсегда со мной, только со мной.
И вдруг темный лес выплюнул этого страшного человека.
Я никогда не видела его раньше, этого неряшливого, заросшего, словно бродяга, мужика, но суженый его знал. А потом я посмотрела в его глаза…
И узнала их. Каждую ночь меня преследовал один и тот же сон. Мрачный ночной лес, череда деревьев, белое покрывало снега, и чей-то взгляд беспощадной плетью бьет в спину.
Его взгляд.
И я смотрю теперь, не в силах отвести глаз.
Я не знаю, что я сделала дурного этому страшному человеку, но он идет ко мне, он отталкивает желающего защитить меня суженого. Сильно, без сострадания. Так не толкают друзей. Он бьет меня? Нет, протягивает руку, в которой…
Мое зеркальце. Любимый подарок матушки, вечный спутник с тех самых пор, как я научилась сама заплетать косы. И запоздало с испугом удивляясь, где взял мою вещицу злой человек, я невольно смотрю на себя.
Я смотрю…
Мир застыл.
Замер.
Утонул в тишине.
И я, будто камень, брошенный на дно пруда, медленно погружаюсь в темную бездну.
Нет больше людей, там, за спиной пляшущих у нестерпимо ярких и таких пугающих огней. Нет шума ветвей, раскачиваемых ночным ветром, и я краем глаза вижу, как с черных стволов деревьев обрываются струпья коры, но не падают, а повисают в воздухе. Они похожи на взметнувшийся пепел, на миг застывший в выборе упорхнуть к небу или медленно осесть. Нет больше хруста снега под ногами жуткого бородача и нет больше ничего.
И нет биения сердца.
Оно замерло в испуге, спряталось потревоженным зайчишкой, а я все жду, когда оно ударит вновь. Стук! Молю, еще один стук!
Пожалуйста!
Тишина.
Я уже знаю ответ. Он смотрит на меня из мутного, едва различимого в ночи отражения из маминого зеркальца. И я не в силах отвести взгляда, прикованная к слюдяному овалу ужасом.
Оттуда на меня смотрит та, кто я есть.
И облетают, словно струпья коры, мои воспоминания, моя жизнь.
Жизнь, которой нет.
Вот я вновь дома, в родных хоромах. Но облупляются краски, тускнеют. Опрятность уступает место запустению и тлену, и нет больше расписной печи, откуда я еще утром доставала пышущую жаром кашу, нет узорчатых ставен на окнах, да и самих окон не прорублено в глухой темной стене. Исчезают покрывающие лавки шкуры, перила с ложа, да и само ложе, сундуки, столики, прялка… Все растворяется, уплывает белесым ледяным дымом, и вокруг меня теперь только черный короб без входа и выхода. Сочатся тусклые лучи в узкие прорехи, гоняют стоячую пыль. Из убранства в странной избе теперь лишь полати. Идут они вкруг, вдоль стен, а на них…