Данилов
Шрифт:
Я замолчал, давая словам осесть. Воздух в кузнице уже больше не был отравлен безысходностью. Он был тяжёлым, да. Напряжённым, согласен. Но в нём теперь снова появилось движение: мысль, анализ, азарт от решения сложной задачи. Они смотрели уже не на груду металла, а на проблему. А любую проблему можно решить, если приложить достаточно усилий.
Женька первым кивнул, медленно, обдуманно.
— Переделаем, значит, — буркнул он, и в его голосе была уже не тоска, а вызов.
Митька вытер лицо рукавом, оставив грязную полосу, и его глаза загорелись прежним огнём.
— А
Сиплый наконец оторвался от стены, и повернулся. Не сказал ничего. Просто посмотрел на меня, потом на «Феликса», и в его скептическом взгляде появилась тень уважения. К моему хладнокровию, и умению перевернуть поражение в учебное пособие.
Гришка так и не сказал ни слова, но его сжатые кулаки разжались. Он молча склонил голову в том самом, едва заметном кивке, который значил больше любых слов: «Ладно. Игра ещё не кончена. Продолжаем.»
Момент сомнений был исчерпан. Воздух, ещё недавно густой от разочарования, теперь циркулировал с новой, рабочей энергией. Пора было ставить точку, но не на этой сцене, а на сегодняшнем дне, и без сантиментов.
— На сегодня всё, — сказал я, и голос снова приобрёл тот ровный, командирский оттенок, который не оставлял места для дискуссий. — Расходимся. Завтра утром уборка и разбор полётов. С чертежами, с новыми расчётами и с этой кучей железа. Будем искать, где накосячили.
Я не ждал ответа. Повернулся к верстаку, сделав вид, что изучаю разложенные там зарисовки, давая им пространство для манёвра. В поле зрения я удерживал лишь отражение в темном стекле погашенного запасного керосинового фонаря.
Первым зашевелился Женька. Он не просто ушёл, он сгрёб в охапку свой фартук, повесил на стену и тяжело ступил к выходу, но теперь его шаги были не волочащимися, а уверенными, деловитыми. Как у рабочего после сложной, но теперь понятной задачи. «Переделаем, значит», — эхом отозвалось в его походке.
Митька кивнул сам себе, что-то бормоча под нос про уголки и пружины, и потянулся к крюку, чтобы повесить фартук. Он уже не уходил с поражением — он уходил обдумывать новое решение. Инженерная челюсть вцепилась в проблему, и он её не отпустит.
Сиплый, наш тихоня-наблюдатель, бросил последний оценивающий взгляд на «Феликса», потом на меня. В его взгляде не осталось и тени презрения, лишь констатация: «Не сломался, значит продолжаем». Он молча вышел, притворив за собой дверь с тихим щелчком.
Последним оставался Гришка. Я слышал, как его сапоги медленно, не спеша, приблизились ко мне. Я не обернулся. Парень остановился в шаге позади, на границе моего личного пространства. В отражении в стекле я видел его лицо — всё так же бесстрастное, но уже не каменное. В нём явно читалась работа мысли.
— Завтра, значит, — произнёс он не вопросом, а утверждением.
— Завтра, — так же ровно подтвердил я, наконец поворачиваясь к нему. — Всё завтра.
Гришка выдержал паузу, его тёмные глаза впивались в меня, будто пытаясь найти трещину в броне. Не нашёл, а то, что он увидел, его устроило. Не всемогущего волшебника, а расчётливого стратега, который даже от падения умеет оттолкнуться, чтобы сделать следующий
шаг. Он медленно, почти незаметно кивнул. Не «да, шеф», а скорее «понял, принял, продолжаем».— Всё под контролем, — сказал я тихо, но так, чтобы каждое слово было будто отчеканено из стали.
Он задержался ещё на секунду, затем развернулся и пошёл к выходу. Его уход был не бегством, скорее тактическим отступлением на позиции. Дверь закрылась за ним с глухим стуком.
Я остался один в центре этого молчаливого зала, лицом к лицу с поверженным големом, с разгромом своих амбиций и с гулким, горьким, но уже не отравляющим эхом поражения. Наедине с вопросом, на который предстояло найти ответ. Но точно не сегодня.
Стоять больше не было сил. Ноги, эти предательские столбы из костей и плоти, подкосились сами собой. Я не сел на ящик у верстака, я рухнул на него, и старые доски жалобно скрипнули, приняв на себя всю тяжесть моей усталости и физического опустошения.
Теперь, когда мне не перед кем стараться выглядеть бравым солдатом, пришёл откат. Ощущения накатывали волнами, каждая противнее предыдущей. Тело больше не было моим, став чужим, ватным, непослушным. Попытка сжать пальцы в кулак вызвала лишь слабую, болезненную дрожь в предплечье. Мысли, обычно быстрые и острые, теперь вязли, как в патоке.
«А ты что думал?» — булькало где-то в глубине черепа. — «Что за месяц игр с глиной и проволокой перепрыгнешь через столетия накопленных знаний местных алхимиков, инженеров, этих… волшебников? Что ты, даже не студент, одним махом научишься тому, на что в прошлой жизни потратил столько лет?»
В горле стоял ком, уже не эмоциональный, а самый что ни на есть физический, будто я наглотался той самой едкой пыли от высохшей глины с привкусом перегоревших проводов и собственной крови. И ещё чего-то горького, что я с годами научился узнавать: вкус поражения избыточной самонадеянности. Но, это не конец, это только начало.
Я поднял голову. Взгляд, лишённый фокуса, скользнул по знакомым контурам кузницы. По наковальне, тёмной и молчаливой. По ряду аккуратно развешанных молотов. По кожаным фартукам ребят на вешалке, они висели ровно, торжественно, почти как мундиры после парада. Идеальный, вымеренный порядок вокруг.
И дикий, неубранный хаос внутри.
Контраст был настолько вопиющим, настолько кричащим, что из груди вырвался не смешок, а нечто среднее между стоном и хрипом. Я провёл ладонью по лицу, чувствуя холодную, липкую влагу у висков. Нет, не слёзы, вот ещё, просто пот.
Я сидел в центре своего маленького, завоёванного с таким трудом царства, среди инструментов и планов, и чувствовал себя не королём, а мальчишкой, который только что устроил пожар в собственной крепости. Теперь придётся тушить и строить заново. И знать, что первый камень лёг криво, значит именно с него и начнём.
Постепенно я начал приходить в себя. Сначала я видел просто размытые пятна в полумраке: тёмный массив горна, блеклое пятно окна, затянутого вечерними сумерками, смутные очертания верстаков. Потом зрение, будто нехотя, начало фокусироваться. И каждая деталь впивалась в сознание с особой, ядовитой чёткостью.