Чтение онлайн

— Держись! — Мысленно пожелал я ей, переступая через порог в сгущающиеся сумерки. — Держись, пока я завоёвываю для тебя целый мир.

Ночь опустилась на Тулу плотным, тёплым бархатом, затянув окна моей каморки кромешной тьмой, которую не в силах были пробить редкие фонари на улице. В комнате царил полумрак, нарушаемый лишь ровным ореолом света от зажжённой на краю стола керосиновой лампы. Этот небольшой островок света был центром вселенной в данный момент.

На столе, будто на парадном построении, было разложено всё, что составляло мою новую идентичность. Тёмно-зелёный мундир с отблеском позолоченных пуговиц висел на спинке стула, его строгий, по-своему суровый вид резко контрастировал с обычным сюртуком, суровые,

чеканные складки казались неестественными рядом с привычной обыденной одеждой. Фуражка с жёстким козырьком покоилась рядом.

Но главное было не это. Главное лежало на столешнице, в круге света от лампы.

Тёмно-коричневый кожаный портфель, рядом с ним стопка новеньких тетрадей в коленкоровых переплётах, деревянный пенал, и в нём, как хирургические инструменты, лежали стальные перья, инженерный циркуль с игольчатыми ножками, кронциркуль, масштабная линейка. Банка с чернилами, густыми и тёмными, как запёкшаяся кровь.

И рядом с этим арсеналом студента лежало иное. «Трактат о резонансах», чей тёмный кожаный переплёт казался чужаком среди новичков. И мой блокнот, испещрённый схемами, формулами, планами и тем самым жирным вопросом «ЧТО ДАЛЬШЕ?».

Я стоял перед этим столом, скинув пиджак, в расстёгнутой рубашке. Этот процесс был не просто упаковкой, то был целый ритуал. Переход из одного состояния в другое через заключение договора с самим собой.

Вздохнув, я приступил. Каждое действие было медленным, осмысленным.

Сначала легли тетради. Я проверил, все ли листы чистые, нет ли брака. Уложил их в основной отдел портфеля, к левой стенке. Затем пенал. Открыв, в очередной раз убедился, что перья не погнулись, циркуль сводится без люфта. Закрыл и уложил его поверх тетрадей.

Чернила пошли в специальный кармашек на внутренней стороне крышки, чтобы не пролились на что-то другое.

Мой «дежурный» блокнот очутился справа, под клапаном, чтобы всегда был под рукой.

И, наконец, «Трактат». Его я предпочёл спрятать, ведь сейчас мне предстоит другое занятие, ради которого мой переезд в Тулу и затевался.

Потом я взял простой, но крепкий складной нож, шило и маленькую рулетку — инструменты ремесленника. Они не значились в списках первокурсника, но они уже были частью меня. Я нашёл для них узкий боковой карман.

Закрыл портфель. Замок щёлкнул солидно, низко, как хорошо собранный механизм.

Я взял портфель в руки, а в голове крутились тысячи мыслей.

Магия. Инженерия. Война с Меньшиковым. Борьба за влияние. Всё это не более, чем просто инструменты. Разные напильники и молотки. Одним выравниваешь мир под себя, другим раскалываешь препятствия. А цель… Цель не в том, чтобы просто выжить или стать сильнее. Цель — это изменить сами правила игры. Сделать так, чтобы моё «хочу» и миропорядок перестали быть врагами. И начинается это изменение не с заклинания и не с кувалды. Оно начинается с парты в аудитории. С клочка бумаги, на который ты выведешь формулу, меняющую всё.

Я поставил портфель на пол у кровати и подошёл к окну, медленно прикоснулся лбом к прохладному стеклу. Где-то там, в конце переулка, тонувшем во тьме, должен находиться чёрный квадратный силуэт кузницы, немой контур в ночи.

— Ты мой тыл, — подумал я, обращаясь к этому тёмному квадрату. — Моя крепость из кирпича, железа и магии. Держись. Пока я иду вперёд, ты должна стоять. Нерушимо!

От окна уже веяло осенней прохладой. Завтра всё начнётся по-новому. Но уже сегодня, в этой тишине, с тяжёлым портфелем у изголовья, я был готов.

Утро выдалось таким, каким бывает только ранней осенью в средней полосе — ясным, прохладным и невероятно звонким. Воздух был прозрачным и лёгким, как тонкое стекло, вымытое ночным дождём, которого на самом деле не было. Он обжигал лёгкие при вдохе, отдаваясь на языке лёгкой горчинкой увядающих трав

и сладковатым дымком из труб. Солнце, уже не летнее, а всё же деловито-поджарое, резало лучами под острым углом, выхватывая из тени каждый предмет с беспощадной чёткостью: резные наличники на деревянных домах, прожилки на первых жёлтых листьях, крошечные камушки между булыжниками мостовой.

Город просыпался, и звуки были не смазанным гулом, а отдельными, отчеканенными нотами. Где-то вдали, на окраине, звенел молот кузнеца, но не наш, другой. С колокольни Свято-Успенского собора плыл неторопливый колокольный перезвон, густой и медленный, как мёд. С реки доносился скрип уключин и перебранка лодочников. А потом, разрывая эту почти идиллию, прорезался протяжный, хриплый гудок паровоза с вокзала, голос новой эпохи, грубый и неумолимый.

Я шёл по этим звонким улицам. Новая форма, тёмно-зелёный мундир, сидела непривычно, чуть сковывая плечи, фуражка слегка давила на лоб. Кожаный портфель в правой руке оттягивал плечо, и с каждым шагом его содержимое слегка постукивало: циркуль о пенал, тетради о блокнот. Этот ритмичный, приглушённый стук был моим метрономом.

Я не стал идти самым коротким маршрутом, спешить было некуда. Я прошёл мимо знакомых, высоких, тёмно-красных ворот фабрики. Гудка ещё не было, но из-за стен уже доносился нарастающий гул пробуждающихся машин — ровный, мощный, как дыхание спящего исполина. Я не останавливался, лишь на секунду сбавил шаг, отдавая дань этому храму труда, который стал моей первой работой и первым прорывом.

Потом свернул, и передо мной открылся вид на Собачий переулок, такой сонный, пыльный, и пока ещё пустынный. Но на пороге нашей кузницы уже копошились фигурки. Гришка что-то показывал Митьке, тыча пальцем в лежащую на ящике доску. Женька с заспанным видом раскачивал молот, разминая плечо. Они не видели меня, зато я отчётливо видел их. Видел свой плацдарм, свою тыловую базу, уже живущую своей, отдельной жизнью. Я не стал никого окликать, просто твёрдо ступил на мостовую и пошёл дальше, оставив кузню за спиной.

Здание Императорского Тульского технического иснтитута возникло впереди не сразу. Сначала за деревьями Александровского сада показался казавшийся в тени тёмно-серым массив стены, сложенной из белого кирпича. Затем высокие, стрельчатые окна с мелкой расстекловкой, сверкающие в утреннем солнце, как ледяные кристаллы. Наконец, открылся весь фасад — солидный, тяжёлый, лишённый вычурных украшений, но оттого казавшийся ещё более внушительным. Это была не дворцовая архитектура, а архитектура крепости знаний. Мощные контрфорсы, широкие каменные ступени, ведущие к дубовым дверям под стрельчатой аркой портала. Над входом висел скромный, но отлитый из чугуна герб Российской Империи, а под ним — лаконичная надпись: «Основано в 1870 году».

Я остановился на противоположной стороне улицы, дав себе время эту крепость охватить взглядом. Здание не просто стояло, оно буквально владело пространством вокруг себя. Оно давило, но не страхом, а серьёзностью намерений. Каждый камень в его стене кричал о дисциплине, о логике, о тысячах тонн руды, переплавленных в формулы, о миллионах расчётов, застывших в этих прямых линиях.

От ворот сада и до самых ступеней бульвар кипел жизнью, резко контрастирующей с каменной невозмутимостью здания. Это был живой, гудящий рой. Сотни молодых людей в одинаковых тёмно-зелёных мундирах, словно выплеснутые из гигантского улья. Они толпились, смеялись, кричали, здоровались, хлопали друг друга по плечам. Звонкие, ещё не огрубевшие голоса, взрывы смеха, перебранка из-за какой-то мелочи, всё это сливалось в сплошной, возбуждённый гул. Воздух дрожал от этой молодой, нерастраченной энергии. Пахло новым сукном, кожей, дешёвым табаком, духами тех немногих девиц, что отважились прийти сюда, и ещё чем-то неуловимым — порохом юношеских амбиций.