Чтение онлайн

Теперь они стояли передо мной в ряд, уже не разношёрстная банда, а настоящая бригада. Кожаные фартуки, одинаковые и в то же время лежащие по-разному, стирали мелкие различия в потрёпанной одежде, подчёркивая общую принадлежность. Воздух в кузнице снова переменился. Он стал плотнее, солиднее, будто насытился не только запахами дублёной кожи, но и значением. Появилось ощущение цеха, но не казённого, а своего. Не места, где работают из-под палки, а там, где трудятся по праву и по выбору.

Я смотрел на них, и холодный комок тревоги, засевший в животе после визита Хромого, наконец начал таять, сменяясь другим чувством — острым, почти болезненным осознанием ответственности. Это

были уже не просто наёмные руки. Это были мои руки, моя опора. И этот простой кожаный фартук был не просто куском выделанной кожи, он был первой, ещё не окрепшей, но уже проросшей стеной той самой крепости, которую я начал возводить здесь, в Собачьем переулке. Крепости не из камня и железа, а из людей, доверия и общего дела.

Гришка первым нарушил тишину. Он окинул взглядом своих ребят, потом устремил его на меня. В его глазах горел уже знакомый холодный азарт, но теперь в нём появилась новая нота уверенного в собственных силах собственника, хозяина положения.

— Теперь мы, — он ударил себя ладонью по кожаной груди, где красовалась эмблема, и звук вышел глухим, но весомым, — точно Мастерская.

Атмосфера, воцарившаяся после того, как они, уже в фартуках, разошлись по своим делам, была особой. Теперь она была не пустой, а густой, насыщенной, как воздух перед долгожданной грозой. Она низко гудела в ушах отзвуками недавней работы, пахла кожей, машинным маслом и тёплым металлом. Я остался один в центре этого нового пространства, которое уже не было просто заброшенной кузницей. Оно медленно, но неуклонно превращалось в место силы.

Пыль в луче керосинового фонаря замерла, словно её подвесили на невидимые нити. Горн давно потух, лишь угли, точно тлеющие рубины, хранили в себе угасающее тепло. Тишина стояла такая, что слышалось шипение фитиля в фонаре.

Я стоял перед Феликсом. Каркас высился в полумраке, скелет из арматурин и шарниров, в ключевых суставах уже были заложены комки податливой синей глины. Гришка, Митька, Женька и Сиплый отступили к стенам, образовав немой полукруг. В своих свежих кожаных фартуках они выглядели, словно ритуальная стража перед неведомым обрядом. Они даже старались дышать еле слышно.

«Вот ведь, Хромой», — пронеслось в голове, внезапно и не к месту. — «А при первом-то общении выглядел более… вменяемым, что ли. Не волчара, а просто хромой мужик с тёмным прошлым».

Мысль вертелась навязчиво, пытаясь отвлечь от главного. Я отогнал её.

— Не дрейфить, — сказал я вслух, и голос прозвучал непривычно громко в этой тишине. Не Гришке, который стоял ближе всех, с каменным лицом, а скорее себе. — И не таких обламывали. Да и с таковыми нам не по пути совсем. Отвлёк, зараза, от дела.

Не было ни страха, ни сомнений, лишь холодная, выверенная до деталей схема действий. Всё готово: каркас, сочленения, материал. Дело за главным: не приказать, не ударить волевым кулаком по безвольной материи. Оживить. Как с той глиной у Колчина. Как с упрямой лебёдкой Новикова. Инженерия духа, блин. Пора показывать мастер-класс.

Я снял свои грубые рабочие перчатки и швырнул их на верстак. Приложил руки к холодной металлической «грудной клетке» голема. Металл отдавал холодом, а под ним, в суставах, глина была чуть теплее, живая, дышащая влагой.

Пора.

Вдох. Выдох. Отсекаю шум: собственное сердцебиение, назойливое потрескивание угля в горне, сдавленный кашель Сиплого где-то сзади. Сосредоточился на точке контакта. Главное не торопиться. Мысленно прорисовываю не команды, а самую суть: «Служба. Защита. Движение. Быть опорой, а не грудой железа.»

Сначала ничего особенного не происходило. Только холод металла под ладонями и собственное упрямое ожидание, тупым

гвоздём впившееся в затылок. «Ну же», — подначивал я себя мысленно. — «Неужели всё это — кузница, глина, угрозы Хромого, просто чтобы вот так вот тупо стоять и пялиться на кучу железа?»

И тогда не внутри меня, а снаружи, из самого воздуха вокруг каркаса родился звук. Низкочастотный, едва уловимый гул, будто где-то далеко проехала тяжелая телега по мостовой с пустыми бочкам. Мелкие железки на верстаке, обрезки проволоки, шайбы, пара гаек, задрожали и зазвенели, словно их тронули невидимой дрожащей рукой.

Я почувствовал, как глина в суставах Феликса ожила. Не просто подчинилась импульсу, а отозвалась. Она тронулась под пальцами, не сдвигаясь с места, будто её структура изменилась. Матовое, глухое свечение, скорее угадываемое, чем видимое, поползло по синим вкраплениям, как тусклый иней на внутренней стороне стекла. По каркасу пробежала вибрация, мелкая, как лихорадочная дрожь.

И тут же я заметил странность. Раньше я буквально видел, как магия, моя энергия, растекается по объекту ровным слоем, как масло по воде. Сейчас же… Сейчас она шла робко, прерывисто. До «головы», до «туловища» дотянулась легко. А вот до кончиков «пальцев» на правой руке, до сустава левой «стопы» будто спотыкалась, терялась, не доходила. Словно в проволоке были разрывы, о которых я не знал.

Правый кулак голема, состоявший из сплетения тонкой арматуры и мелких шарниров, облепленных глиной, дрогнул. Не сжался, а наоборот. С видимым, почти физически ощутимым усилием, с тихим скрипом непрочной механики, металлические «пальцы» начали распрямляться. На сантиметр. На два.

В груди что-то екнуло, это был короткий, яркий всплеск подлинного триумфа. Получается. Не фокус, не игры. Торжество магической инженерии: порядок из хаоса.

Краем глаза я уловил реакцию команды. Гришка замер, превратившись в каменное изваяние, только глаза сузились до щёлочек. Женька, не выдержав, сделал непроизвольный шаг вперёд, будто тянулся к чему-то невероятному. Митька затаил дыхание так, что у него даже скулы выступили. Сиплый прошипел что-то нечленораздельное, похожее на «чёрт…», и в этом одном слове было всё: страх, благоговение и дикий, первобытный восторг.

А потом этот хрупкий, сияющий миг лопнул.

Мой триумф длился ровно три секунды. Потом в дело вступила физика, но не та, что написана в учебниках, а своя, особая, подлая и безжалостная.

Внутренний резервуар, который я так бережно медленно пополнял последние дни, опустел. И не постепенно, а мгновенно, словно кто-то выбил пробку в самой глубине моей души. Боли не было в привычном понимании. Появилась пустота — тупая, сосущая где-то за грудиной, в солнечном сплетении. Голова закружилась, мир накренился. Я инстинктивно впился пальцами в холодный угол верстака, чтобы не рухнуть, и почувствовал на губах солоноватый привкус крови, сам не заметил, как прокусил щеку.

«Слабак!» — прошипел внутренний голос, полный презрения. — «Не рассчитал нагрузку. Опять».

Но сдаваться было нельзя. Не сейчас, не перед ними. Я стиснул зубы, глотая тошноту, и впихнул в эту ненасытную пустоту остатки воли, выжимая себя как лимон.

— ВСТАНЬ!!! — мысль-клин, мысль-приказ, уже не просьба и не договор, а отчаянная попытка силой заткнуть дыру в тонущей лодке.

Феликс дернулся всем телом, резко, некрасиво, как марионетка, которую дёрнули за все нитки разом. Левая «нога», неуклюжая конструкция из труб и проволоки, оторвалась от каменного пола на несколько сантиметров, не больше, и застыла в этом неестественном, пародийном подъеме.