Чужие миры
Шрифт:
Я взлетел, верейт клацнул зубами и раздражённо махнул хвостом. Цвет нежить унаследовала от кошки, жёлто-оранжево-белый, а это редкость. Отловить для музея? До Стреленска двести километров… пожалуй, довезу.
Шелис и Веланта по-прежнему рисовали. Я сел на свободный стул, поставил рядом плетеный короб (купил за сбор и зачаровал под клетку) и спросил, много ли осталось. Ехать завтра…
— Вы идите, учитель. Обещаю самостоятельных экспериментов не ставить.
Я покосился на пятёрку магов за угловым столом. Дурной пример во всём многообразии, от чёрного симанского до местных наливок, от крепчайшей синты до самогона, от парящих кружек до аплодисментов рунсонскому гитаристу. Шелис истолковал мой взгляд неправильно:
— Не
— Целых три?
— У мамы есть анонимный трактат «О вреде пьянства», — прозвучало двусмысленно, — Там много хороших заклинаний, но большинство с исходом. А эти три без…
— Серия «Малые приложения»? — уточнила Веточка, — Читала… занятная вещь, но местами жестоко… эфин, Эльсиделл, как ты их в Рунсоне терпел?!
Гитарист повысил голос. Пел, конечно, про оборотней. При мне он описал плащ Рэна Соото (перечень драгоценных металлов и камней), герб Рэна Соото («ясна радуга») и режим питания Рэна Соото (девица на завтрак, молодец на обед, младенец на ужин; люди съедались «без остаточка», почему Рэн не лопнул — непонятно). Народ, однако, внимал, и аппетита меню Рэна никому не испортило.
— В Рунсоне я их не слушал, удавалось избегать. Такое ощущение, что все тамошние певцы перебрались к нам.
— Никакой он не рунсонец, — ввернул Шелис.
— Почему?
— Любой рунсонец с начальным образованием — кстати, там надо очень постараться, чтобы его не получить — знает набор фактов, — Умник сжал кулак и стал поочерёдно разгибать пальцы, — Солнце встаёт на востоке. Западная граница — холмы. Где-то на севере — религиозные фанатики. На юге море. На гербе Соото два жёлтых ключа на голубом фоне.
— Так-таки любой?
— Гербом Соото ошибочно считается герб земли Кеоми. Они им пользовались десять поколений, с тех пор, как Винор Соото её захапал. Владетельные лорды часто так поступают. О том, что у Соото вообще был собственный герб, известно считанным книжникам на западе.
…А гербы своих основных «земель» рунсонцы наверняка знают. По Виссе, вон, в старину так и путешествовали — «от бобра с топором до креста с челном через три розы белые». Умник здорово замечает мелочи.
— Всё-таки, не засиживайся, «считанный книжник». Тебе восстанавливаться надо.
Шелис неопределённо кивнул. Я встал и хотел забрать короб, но тут на него обратила внимание Веланта:
— А там что? — она подняла крышку. Под прозрачной плёнкой зашипел и оскалился верейт.
Веточка завизжала.
Певец сбился с такта.
Шелис пробормотал «Эх ты, Мурка».
Я вернул крышку на место. Заколдовать, чтобы не открылась? Энергоёмко. Оставлю пока.
Межэтажные перегородки оказались берестяными — во всяком случае, по звукопроводимости. Эфинский певец не унимался: засыпать пришлось под новую тягомотину. Кто-то там заблудился в шахте и встретил «девицу каменную». Кожа у девицы была из белого мрамора, губы из рубина, глаза — сапфиры, волосы — «нить серебряная», и красоты это чудище было «неописуемой». На описании одежды (золотой летник плюс вышивка, перечень драгоценных металлов и камней) я сдался, мысленно пожелал певцу провалиться сквозь стол и поставил «лесную тишину» часа на три. И уснул.
Снилась нечисть — под акустическими щитами вообще спать неприятно. Тем не менее, мне удалось проснуться раньше практиканта! Шелис, будучи разбужен, делал всё очень медленно, ходил вдоль стен на ощупь и довольно долго размышлял, прежде чем сесть на Лиса. После ночи в обществе сногулей он выглядел гораздо бодрее.
— Засиделся? — спросил я, наблюдая безуспешные попытки Умника попасть левой ногой в стремя.
— Чертили много, — Умник зевнул, — Да ещё певца пришлось лечить…
— От чего — лечить?
И зачем?— А он со стола упал и руку вывихнул. А лечить затем, что денег заплатил. Другие маги все перепились…
— Как же вы его лечили, если у вас сил не было?
— Это магических сил не было, а вывих я и без магии, — Умник снова зевнул, прикрыв рот ладошкой, ме-е-е-е-дленно засунул ногу в стремя и закончил, — …вправлю.
Веланту я утром не встретил. Спала, наверное.
Шелис дремал в седле до самого обеденного привала, когда мы остановились на берегу конопляного моря, и жеребёнок полез смотреть, что там.
— Лисуймись, — привычно велел Умник. И проснулся.
За обедом мальчик расспрашивал меня о судьбе верейта (которого упорно звал «Муркой»). Выслушал историю с обоснованием, признался, что обоснования не понимает, а теорию на экзамене по общей некромантии списал, поругал обывателей, посочувствовал бедной зверюшке, открыл короб (разбуженный верейт очень громко клацнул зубами) и попытался кормить нежить ветчиной. Ветчину не приняли: нежити важна аура жертвы, а не само мясо.
— Мурка-хмурка. А он без подпитки выдержит?
— Надеюсь. Четыре дня — почти критический срок, но шанс довезти есть.
— Понятно. Я скоро вернусь, — и Шелис скрылся в высокой траве.
Вернулся он действительно скоро — с парой живых полёвок, которых «Мурка» охотно слопала. По-моему, от Шелисовых пальцев она тоже не отказалась бы, а вой с шипением нельзя счесть изъявлением благодарности. Умник, дурачась, пошипел в ответ, и спросил, много ли осталось от методички.
— Осталось три пункта: изготовление зелий, построение цепи ветров и нечто странное с красивым длинным названием. Сегодня вечером займёмся зельями с малым номиналом. Что такое «цепь ветров» и «limuria», я, если честно, не знаю, — надо было спросить у Веточки. Не подумал.
— Цепь ветров чаще называют «rias loisu». Я бы попробовал построить, но… смысл? Ураганом свечей не гасят. Limuria можно навести, но только завтра-послезавтра, когда восстановлюсь.
О «риас лоису» я слышал. Какая-то коррекция погоды, судя по названию — влияние на цветные ветры. Это значит, что через день-другой после навева взбеленившиеся ветры устроят ураган, град, потоп или засуху. Осторожный Шелис избегал заклинаний с последействием, и я не собирался его перевоспитывать.
Едва мы выехали, мальчик снова задремал. Дорога располагала: унылое разнообразие, конопляные и капустные поля, сосновые перелески, берёзовые рощицы, одинаковые деревеньки с одинаковыми именами — «Масложимки», «Канатчики», «Капустники»… К вечеру наползли тучи, и унылый пейзаж стал откровенно тоскливым и холодным.
Перед ужином Шелис сварил на костре малый восстановительный комплекс (тот, что из трёх зелий). Вообще, сила к практиканту возвращалась с пугающей быстротой: сосредоточившись, я его чувствовал — значит, запас Умника подошёл к трём килонисам. Нормальному человеку понадобилось бы двое суток, и то в режиме «спать-есть-читать-гулять по парку». Любопытно, чем стал бы Шелис, если бы позволил себе вырасти?
Потом мальчик наловил для «Мурки» новых полёвок, поел сам, сварил «ветрову руку», остудил, смочил в зелье кончики пальцев, чистым ветром покружил в воздухе сумку с одеждой и зазевавшегося поползня, смочил пальцы в холодной подсоленной воде и тонкой струйкой вылил зелье в костёр, присовокупив пару сложных огненных иероглифов для лучшего испарения. Дым свил в воздухе несколько петель и снова выпрямился, а Умник сжевал кусочек «ирксова корня» для профилактики трансформации. По «ослаблению эфинных свойств среды» галка стояла давно. Рецепт «Легконожки» практикант знал в шести вариантах, «Крыльев белых» — в четырёх, «Огневушки» — в семи, о зельях-усилителях я сказал «Шелис, ты про них не слышал!», и мы весь вечер обсуждали различные способы снятия трансформаций.