Чинара
Шрифт:
– Ступайте в коровник. Пора.
Марея отдала Арине свое оцинкованное широкое ведро, себе взяла поменьше, ловко перебросила дужку через локоть, и они пошли. На дворе посветлело. Тянуло сквозным, бодрящим холодком с горы. Коровник, с навесными деревянными воротами и шиферной крышей, на которой блестела роса, стоял неподалеку от дома. Возле него в белых халатах гомонили доярки, все пожилые.
Многих Арина еще издали узнавала в лицо. Она поздоровалась, женщины ответили вразнобой, с любопытством приглядываясь к ее ладной нездешней фигуре. Тетка Наташка, острая на язык, не стерпела:
– Арин, на свадьбу вырядилась? В новом костюме-то?
– Это старый, - просто сказала Арина.
–
– Набедуешься с нами, набедуешься! Подалась бы хоть в трактористки... На курсы.
Полюбовались доярки на новенькую, посочувствовали ей, словно она и вовсе хуторской не была, и гурьбою шумно ввалились в коровник. Дохнуло теплым духом; коровы подняли головы, устремили на них умные, все понимающие глаза. Заластились женщины возле своих "любимых", мелькая между коровьих боков и весело звеня ведрами, - знакомая картина. Коровник был механизированный. Корма подавались по транспортеру, навоз тоже удалялся механическим способом. Арина читала про такие коровники в газетах, но видеть их самой не приходилось.
Пока она осваивалась с непривычной для себя обстановкой, были розданы комбикорма, и женщины приступили к дойке.
– Где мои?
– спросила Арина.
Марея провела ее мимо длинного ряда пеструшек, кивнула:
– Твоя группа.
– Что-то многовато, - растерялась Арина.
– Я и не справлюсь. На доярку двенадцать коров приходится.
А тут все двадцать пять.
– Справишься, - отрезала Марея.
– У нас механическая дойка.
Марея усмехнулась одними тонкими губами, юркнула в станок к пеструхе, крайней в ряду. Приласкала ее, цокая языком и приговаривая: "Голуба моя, голуба", теплой водою из ведра обмыла соски, взяла доильный аппарат... Ловким движением руки, почти вслепую, соединила вакуумную трубку с резиновым шлангом и так же заученно приставила стаканы-присоски, которые, мягко фыркая и подрагивая, стали тянуть молоко. На другом конце помещения мерно гудел мотор доильной установки. И Марея, забыв о роли наставницы, засновала от одной коровы к другой. Подставляла и снимала стаканы, следила за тем, как наполняются бидоны, поставленные в несколько рядов возле распахнутых ворот. Резкая в движениях, Марея вмиг преобразилась. Осенние печальные глаза ее засветились, на худом вытянутом лице пробился румянец. Халат на ней кидался туда и сюда, как от ветра.
– Марей!
– крикнула Арина.
– А ты огневая! От кавалеров небось проходу нет?
– Работай, - сказала Марея.
Холодно и строго сказала, так что Арина устыдилась даже.
После дойки женщины собрались в красном уголке отдохнуть. Расселись кто на чем, ручьем потекла беседа.
На дворе трактор с тележкой остановился. Открылась дверца, и выкатилась из него, точно колобок из загнетки, Машутка. Бордовая шаль мелькнула под окном, шаги гулко раздались в пустом коридоре. Машутка открыла дверь и, заметив сидящую на диване Арину, сбивчиво залопотала:
– Аринушка! А мне говорят, ты уже тут. Здравствуй! А я навоз на поле вывожу и думаю: забегу к ней, посмотрю.
Пухлые щеки у Машутки, перемазанные маслом, делали ее лицо смешным. Все так и прыснули.
Арина сдержанно усмехнулась:
– Кто это тебя изукрасил?
– Что?
– Лицо, говорю, запачкала. Утрись.
Машутка пошарила в карманах своего просторного комбинезона, ища платок, но там не оказалось его. Тогда она вытерла щеки рукавом куртки, еще больше размазав грязь по лицу. Женщины так и покатились со смеху.
Арина протянула Машутке свой платок, надушенный, крахмально-свежий, с бисерной вышивкой по углам.
Приняв его, Машутка смутилась:
– Ой, да он такой беленький! Жалко и вытираться им.
– Утрись, - Арина подала ей и зеркальце.
–
Надо же! Какая ты запасливая!– Машутка умостилась на бидоне, пристроила впереди себя зеркальце.
Слюнявя платок, стала торопливо прихорашиваться.
– На тракторе научилась рулить, а вот за собой не следишь. Минус тебе.
– Что ль, на тракторе чепуриться? В пыли, в шуме...
А прибегу домой, опять дела: корову доить, детей кормить. Мало ли забот. Вот я купила себе модные туфли, так, думаешь, обуваю их? Нет, Аринушка... В сапогах шикую.
– Сама виновата, что безалаберно живешь, красотой не дорожишь. Трактор тут ни при чем.
– Аринушка, родненькая! Поживешь у нас и сама такой же будешь. Это мы в девках все прихорашивались.
Бабе не до того. Такая уж доля у нас, деревенских...
– Я и похлеще работы видела, - Арина пальцами перебирала на груди камушки.
– Серебристого хека на рыбзаводе потрошила, в путину было некогда и оглянуться. Лес рубила наравне с мужиками. Это тяжелее, чем на тракторе ездить. Но туфли у меня не пылились, да и руки не лопались от грязи. А почему? Всегда помнила, что я женщина.
– А я так не умею, - всерьез опечалилась Машутка.
– Бывает, захочу платье красивое надеть, да тут и остыну. Зачем? Для чего наряжаться? Все у нас в простых ходят, только хлопоты лишние... Еще подумают, что праздник у меня какой.
– Верно!
– поддержали ее бабы.
– Марея и то не чепурится... Мы в театры не ездим.
– Будем ездить, - сказала Арина.
– И артистов к себе пригласим. Подождите только.
– Гляди-ка! Так они тебе и приедут. Нашла дураков.
– Приедут. Что они, не люди? Такие же, как и мы.
Из одного теста.
– Да выпечка другая, - вставила тетка Наташка, рябая, с приплюснутым носом, отчего лицо у нее казалось плоским, будто выщербленным.
– Говорю вам, приедут, - Арина хлопнула ладонью по столу.
– Только принимать гостей надо по-человечески. А где? В этой грязи? У вас в коровнике чище, чем в красном уголке. Люди! Для чего тогда вы колготитесь тут с утра до ночи? Чтоб вечно видеть эту грязь, уживаться с ней?
– Забота не наша, пускай Федор думает, - со вздохом проговорила тетка Наташка.
– У него голова большая...
– Нет уж!
– горячо возразила Арина.
– Как хотите, а я не потерплю грязи. Марей, давай вымоем пол.
Марея пожала плечами:
– Пустое... Все одно натопчут.
– Тогда я сама выскоблю.
– Скобли, коль охота. У меня руки ноют.
Доярки разошлись домой обедать, Машутка укатила на тракторе. Арина осталась одна. Поколебавшись в нерешительности, мыть ей пол или не надо, она все же надумала мыть. Облачилась в чей-то серый халат, затянула потуже косынку на голове, чтобы не выбивались волосы, и взялась сперва вытаскивать в коридор бидоны, ведра, лопаты - всякий ненужный для красного уголка хлам. Потом соскоблила с пола грязь, принесла воды.
Мыла не передыхая, не жалея рук. Комната непривычно свежо запахла сосновым некрашеным полом, наполнилась радостным светом, даже попросторнее а. Никто в красный уголок не заглядывал - решили, видно, не испытывать судьбу, остаться в стороне от Арининой выдумки. И она спокойно, без толкотни справилась с уборкой, умылась и переоделась в чистое.
До вечерней дойки было далеко (сено уже вышло, а трава была еще жидкая, поэтому доили два раза в сутки). Арина отдыхала на диване - в темно-вишневом платье, в лакированных туфлях. Ей стало скучно сидеть одной, а женщины не возвращались с хутора. Она повертела колесико радио, стоявшего на подоконнике, - ни звука. Поискала газету, чтобы почитать что-нибудь, но и газеты не оказалось. Тогда Арина со злости содрала со стен плакаты, скомкала их и, вынеси из дома, подожгла.