Бьющееся стекло
Шрифт:
— Как вам нравится наш новый клуб здоровья? — задал он Коллинзу, пожалуй, самый подходящий вопрос.
— Рад, что ты о нем вспомнил, Пол. Там новейшее оборудование, самое лучшее.
Мужчины сочли, что женщины уже использовали, причем не лучшим образом, отведенное им время, и больше не допускали того, чтобы беседа отклонялась от привычной колеи.
Ушли партнеры ровно в одиннадцать. Пол всегда помогал Барбаре убирать тарелки от десерта, но на сей раз, едва закрыв за гостями дверь, сел на стул и уставился на остатки снеди.
— Что с тобой случилось, Барбара? — спросил он с огорченным видом.
— Ничего, просто мне не следует пить вина, — отозвалась она, оставшись стоять.
— Ты никогда не пьешь вина. Только Перрье. Что на тебя нашло?
—
— А мне кажется, дело не только в этом. Весь вечер ты ни во что не встревала, но стоило Маргарет заикнуться насчет ее занятий литературой, как тебя понесло. Пошла тараторить, так что другим и слова было не вставить. Ты ведь знаешь, Маргарет любит прихвастнуть. Для нее главное в жизни — производить впечатление, и Бентон ей в этом потакает. Дает ей возможность почувствовать себя важной персоной. Ты огорчила ее, а меня поставила в неловкое положение. Чего ради?
Она молчала.
— Барбара, ну должна же быть какая-то причина. За что ты так со мной обошлась?
— Ты тут не при чем. Я просто не могла слушать, как она рассуждает о том, о чем не имеет ни малейшего представления.
— Вот уж не знал, что ты, оказывается, великий знаток литературы, — каждое его слово сочилось сарказмом.
— Пол, речь ведь не шла о состязаниях или банкетах, которые устраивает ваша фирма. Она заговорила о серьезных вещах и обнаружила свое полное невежество.
— Да с чего ты это взяла? Откуда ты нахваталась всякого вздора, вроде того, будто, чтобы писать книги, нужно их читать? И почему решила, что можешь указывать жене старшего партнера, какие книги ей лучше подходят. Да даже если бы ты разбиралась… — Он остановился, как будто впервые услышал собственные слова. — Барбара, откуда у тебя такие познания насчет сочинительства?
— Я… пишу, — несмело ответила она.
— Все пишут, — отрезал Пол. — Я, например, пишу отчеты и юридические комментарии. А ты что, письма?
Резкость его тона обескуражила Брабару настолько, что она не нашлась с ответом и принялась молча собирать грязные тарелки.
— Извини меня, Барбара, — снова начал Пол. — Я, наверное, хватил через край, но пойми, меня тоже от всего этого с души воротит. На вечеринки уходит куча денег, не говоря уж о том, что приходится взваливать все хлопоты на тебя. Никто из них, ни они сами, ни их жены, и пальцем не пошевелят, чтобы помочь. Хоть бы посуду за собой убрали. Куда там: «До понедельника, Пол», «Чудный был вечер, Барбара» — и поминай как звали. Но для меня важно, чтобы они оставались довольны. Ты ведь знаешь, от них зависит мое продвижение. Вот стану партнером, сразу покончу с этими угощениями, но пока нам придется потерпеть. Ты уж прости.
Барбара продолжала молчать.
— Прости, — повторил он. — Прошу тебя, поговори со мной.
— Хорошо, Пол, — ответила она, продолжая убирать со стола.
— Тогда скажи мне, в чем же было дело?
— Я уже сказала. Дело в том, что я пишу.
— Но я в жизни не видел, чтобы ты писала. — Казалось, будто он пытается осмыслить услышанное и как-то примирить это с повседневностью.
Прервав уборку, Барбара присела рядом с ним.
— Я занимаюсь этим днем, когда ты на работе, а Дженни спит. А случается и ночами, когда спишь ты. Сразу после свадьбы, если ночью мне приходила в голову какая-то мысль, я заставляла себя заснуть, надеясь, что утром все вспомню и запишу. Не хотела тебя беспокоить. Но только идеи забывались и оказывались утраченными навсегда. Так что теперь я встаю, записываю самое главное из того, что пришло в голову, а возвращаюсь к этому уже днем. Ты ничего не замечаешь, потому что у тебя крепкий сон.
— Но почему ты мне раньше об этом не говорила? — вопрос прозвучал как обвинение, а взгляд Пола напомнил ей взгляды одноклассников в тот недобрый памятный день много лет назад. У нее возникло опасение, что муж может изменить свое отношение к ней точно так же, как изменили тогда они.
— Прости, но мне нелегко было этим поделиться.
— Со мной?
—
С кем бы то ни было, — пролепетала она, отводя глаза.— Почему?
— Я не знала, как ты к этому отнесешься, — сказала Барбара и тут же заставила себя поправиться: — Точнее, не знала, как ты отнесешься ко мне. — Выложив главное, она продолжила уже смелее: — Я чувствовала, что окажусь слишком уязвимой. Мне казалось, что держать это при себе безопаснее.
Теперь ее уже не мучил страх перед тем, как отреагирует муж на ее признания, ей хотелось выговориться, а там будь что будет.
Они проговорили до самого рассвета. Она рассказала ему, что значит для нее писать, и даже повторила слова Шэрон, сказанные в тот жаркий день в Калифорнии, когда они с подругой остались вдвоем на пожухлом лугу. Произнося эти слова, Барбара словно снова слышала страстный голос Шэрон, еще более убеждаясь в ее правоте. — Есть вещи, которые нельзя откладывать на потом, иначе может случиться, что это «потом» так никогда и не наступит. Будь верна себе и в браке, иначе ты себя потеряешь. Пиши, ты должна состояться как литератор в молодости, и тогда с тобой навсегда останутся и приобретенные навыки и уверенность в своих возможностях. Не стоит воспринимать свой дар как нечто само собой разумеющееся и данное тебе навеки. Талант надо пестовать, а если твой муж любит тебя, он и твой талант полюбит как часть твоего «я». А если нет… — Глядя на слушавшего ее Пола, она мысленно завершила фразу, которую Шэрон оставила недосказанной.
Барбара прошла сквозь самое трудное испытание. Она рассказала Полу все, и ей не пришлось долго дожидаться его реакции. Он встал из-за стола и подошел к ней. Крепко ее поцеловал. А потом они занялись любовью с такой страстью и нежностью, словно снова переживали медовый месяц.
Глава 20
В течение следующего года Барбара внесла существенные коррективы в свою повседневную жизнь в соответствии с требованием писательской работы. Сначала она хотела устроить рабочее место в уютной комнатке Дженни, которую всегда наполнял нежный детский запах, однако теперь, когда ей уже исполнилось пять лет, девочка стала чрезвычайно общительной: Дженни начинала радостно подпрыгивать и тараторить, стоило маме хотя бы заглянуть в детскую комнату. Унять малышку было практически невозможно, так что в конце концов Барбаре пришлось остановить выбор на спальне.
У Пола эта идея возражений не встретила. Он передвинул к стене двуспальную кровать, освободив пространство для антикварного письменного стола с рифлеными ножками и потертой кожаной обивкой столешницы, который, в комплекте с креслом, Барбара присмотрела в магазине подержанной мебели.
Хозяйка магазина, почтенная леди с прибранными в аккуратный пучок седыми волосами, сказала, что раньше эти предметы мебели принадлежали писательнице, только вот она запамятовала, как ее звали. Барбара не знала, истинная это история или же выдумка, подсказанная ее собственной обмолвкой насчет того, что она занимается сочинительством, но все равно приобрела и стол, и этот рассказ в придачу. Ей импонировало то, что у стола имелась история. Быть может, она напишет про этот стол рассказ. Стол обретет вымышленное прошлое, работавшая за ним женщина — вымышленную жизнь.
Барбара поставила стол перед окном спальни. Отсюда, с восьмого этажа, можно было обозревать окрестности. Правда, справа, футах в трехстах, находилась обнесенная решетчатым забором строительная площадка, где возводился новый дом, однако это не мешало видеть Трэверс Айленд и игравших там детей. Барбара любовалась их беззаботными играми: тем, как они бегали за воздушными змеями или высоко подбрасывали разноцветные мячики. А иногда просто смотрела, как идет дождь. Она еще не привыкла к жизни на такой высоте, чуть ли не вровень с небом, не привыкла к тому, что видит дождевые струи, но не слышит, как падают на землю капли. Здесь не было особой разницы между дождем, снегом или градом, но Барбара могла видеть их из окна. А все остальное могла вообразить.