Чтение онлайн

Когда ушли на речку сети ставить, он вроде бы успокоился. Да и понятно, если на работу вышли, нюни распускать некогда. Это хоть кого возьми: хоть русского, хоть остяка. Но вернулись к избушке, глянул человек на разоренный приют и снова запричитал.

Серега меня предупреждал, что с выпивкой надо осторожнее. Тормоза у мужика неважные. Но жалко стало пострадавшего, и я достал из рюкзака бутылку. Одну. Утешительную. Он, кстати, не таким уж и слабым оказался, руководящая работа даром не прошла. Сели покурить, я и спросил, с какой стати он медведя чеченом обзывает, где он их видеть мог, неужели и до Севера добрались?

– Зачем на Севере? Чего им делать на Севере? В Москве видел, – говорит, – на съезде был, там и чеченов, и евреев, и казахов видел. Казахи, между прочим, от якутов

почти не отличаются. А чеченов и евреев показали в ресторане, потом я и на улицах встречал их, просто так ходят, полным-полно, оказывается, но, может, я их с русскими путал, некоторые шибко похожи.

– А медведь, – спрашиваю, – при чем?

– Да это с языка сорвалось, – говорит. – Пока на руководящей работе сидел, приучился ругаться, вот и ляпнул. Зря, конечно, обидел. Медведь, он добрый, но время сейчас нехорошее, с голодухи набезобразничал. Была бы ягода, он бы и муку не тронул. Я человек партийный, верить в шаманское мракобесие мне вроде бы не полагается, но при встрече надо обязательно извиниться перед ним. Нехорошо получается, нельзя обиду держать.

– Что, – говорю, – придешь к берлоге, постучишься: извините, мол, Михаил Иванович, погорячился, сам зла не держу, но и вы уж, пожалуйста, не припоминайте.

– Зачем смеешься? – обижается. – Мы с ним родня, как-нибудь разберемся.

Простил медведя по-родственному и, чтобы не втягивать меня в домашние склоки, чтобы, говоря по-русски, не выносить сор из юрты, переключился на чеченцев. А претензии к ним были серьезные. Кто они, дескать, такие по сравнению с теми же северянами? Если по запасам нефти сравнивать, им вообще помалкивать в тряпочку. Неприлично луже величать себя озером. И опять же, нефть – одно, а человек – другое. Нашли нефть под землей, которую предки сотни лет топтали, – кто от этого лучше стал? Ни ловкости, ни ума не прибавилось. Но самое позорное – это охота на людей. Северянам такое и в голову прийти не могло.

Я не то чтобы в защиту чеченцев и даже не из вредности, но чтобы пыл его немного охладить, напомнил, что ходят слухи, будто во времена стройки № 503, той самой, когда тянули железную дорогу из Салехарда в Игарку, северяне тоже охотились на беглых зэков, и довольно-таки успешно.

Семен Петрович покачал головой и погрозил мне пальцем:

– Зачем путать, как у вас, русских, говорится, божий дар с яичницей. Мои по просьбе партии охотились. Родину, можно сказать, защищали. Северяне народ благодарный. Партия открыла им двери во все университеты, медицину внедрила, в бане мыться приучила – как после этого не помочь. Попросила ловить беглых врагов народа – значит, надо ловить, и чем больше, тем лучше. Разве не так?

Я соглашаюсь – северянам в наших запутанных отношениях без бутылки не разобраться, а с бутылкой – тем более.

– А чечены за кем охотятся? – спрашивает и сам же отвечает: – За мирным населением. За богатых выкуп дерут, бедных в рабов превращают. На Севере, однако, гораздо проще такими делишками промышлять. Поймал какого-нибудь геолога или рыбака, посадил на цепь, и пусть работает. И туристы богатые в тундру наезжают. Поймать или выкрасть кого угодно можно, было бы желание. Только нет у нас такого желания. Потому что злости в душе нет. А живется нам, однако, потяжелее, даже сравнивать смешно.

Это уж точно, жизнь у них и раньше не сахарной была, а теперь и того хуже стала, затерялись на отшибе, и забыли про них.

Голос у Семена Петровича спокойный, слова тоже вроде как не торопятся, не наскакивают друг на друга, только чую – заводиться мужик начинает. На бутылку поглядывает, но рукам воли не дает, ждет, когда разолью. Зато курит одну за другой, берет из пачки уже не спрашивая. А я вроде и помню Серегино предупреждение про выпивку, но коли уж открыли… оставлять как-то не по-мужски. Налил по предпоследней. Оставил на всякий случай на донышке. Выпили, и Семен Петрович, уже не закусывая, выложил:

– Ты, конечно, извини, но пришел я к выводу, что вы, русские, оказались не самым лучшим старшим братом. Был я в Канаде по обмену опытом, посмотрел, как тамошние аборигены устроились – у каждого приличный дом и полон двор всяческой техники. Я-то – сознательный, я понимаю, что и

сами канадцы богаче вас живут, но кое-кому обидно. Мне тоже маленько обидно, только я понимаю, что обижаться пустое дело. На обиженных, как у вас, русских, говорится, воду возят. А зачем ее возить: живи поближе к реке, и возить не потребуется.

Хотел я возразить насчет «старшего брата», но он вовремя на мировую свернул. Да и возражать-то особливо нечем. Не советовать же уезжать от своей реки в Канаду.

Допили остатки водки и пошли спать.

С утра я со спиннингом прогулялся. Берега тяжелые, заросшие, а по воде брести глубоко, так что сильно не разбежишься. Хариус попадался средненький, граммов по двести и мельче, но, что характерно, жирнее, чем в горных речках. Таймешонок два раза гнался за блесной до самого берега: и желтенькой побрезговал, и беленькая не соблазнила, а мыша вообще без внимания оставил. Так что вернулся к избушке налегке. Хвастаться было нечем. Вечером пошли проверять сети. А там – чиры! Что они собой представляют, я уже рассказывал. Да что о них говорить? Ими лакомиться надо или хотя бы – любоваться. На одной из сетей пару грузил потеряли. Пока я соображал, как выкрутиться, Семен Петрович, не торопясь, подобрал на берегу продолговатые камушки и привязал их к тросу корьем с тальниковой ветки. Я бы, наверно, пошел к избушке, надеясь найти там что-нибудь подходящее, а он без суеты, обошелся подручными средствами. И тогда я подумал, что напрасно Серега обозвал его подпорченным остяком. Заложенное с детства не вытравишь никакой райкомовской работой.

На речке про чеченцев он не вспоминал. Там он поругивал вертолетчиков.

– Я их воздушными пиратами называю, – повторяет в который раз. – Высаживаются со своими спиннингами и всю рыбу калечат.

Почему же всю, говорю, чиры на спиннинг не ловятся.

– Чир умная рыба, по-настоящему северная, на блестящую железку бросаться не станет.

– А таймень, – спрашиваю, – разве дурнее?

– Боюсь говорить, обидеться может. Таймень – очень большой начальник: и силы много, и ума много, а остальное – сам думай.

– Слишком жадный, что ли? – спрашиваю.

– Я этого не говорил. Я сказал, что он большой начальник, на американца похож. А вот чир и пелядка – это настоящие северяне.

Хитрый мужик, думаю, а может, просто притворяется, чтобы веселее было. Я, в общем-то, и сам порою не прочь подурачить какого-нибудь простака, ну и ладно, пусть позабавится, лучше в дураках походить, чем нечаянно обидеть.

Утром и вечером сети проверяем. В свободное от работы время со спиннингом брожу. На третий день Семен Петрович со мной за компанию увязался. Берег-то, я говорил, тяжелый, но километра на два вверх по течению все-таки проникли. Семен Петрович обещал, что впереди хороший ручей будет. По дороге я несколько сижков выдернул, хариуски попадались. И вдруг что-то серьезное схватило. Я никак не ожидал таймешонка зацепить. Место скорее на щучье смахивало. Кидал с пригорка, для профилактики, можно сказать. А когда к берегу подвел, попросил связчика спуститься к воде и помочь. Семен Петрович поднял рыбину за глаза и выбросил на сухое место, а потом увесистой палкой под названием «анальгин» успокоил ее. Вроде все нормально. Дружно сработали. А он с претензиями: почто, мол, такую мелкую рыбу берешь.

Я ему говорю:

– Ты же сам ей «анальгина» выписал, взял бы да отпустил, я бы не обиделся.

– Как же я, – удивляется, – чужую добычу выпущу? Нельзя такое делать.

– Сделал бы вид, что нечаянно получилось, – говорю.

– Нет, – качает головой, – обманывать нехорошо.

Я уж молчу, что не такой уж таймешонок и маленький, вечером из его сетей трех штук почти таких же достали.

А на ручье настоящий таймень схватил. Хвостярой ударил – бурун, как от хорошего мотора, пошел. Но зацепился слабо. Сорвался. И опять я виноват. Даже не я, а вертолетчики. Они всю рыбу блеснами покалечили. А мне – слушай и красней. Правда, такое мы уже проходили. Один приятель из Бахты тоже начал спиннинги ругать. Но тот не остяк – наш, русский. Я, не стесняясь, про его самоловы напомнил, сказал, что вреднее самолова разве что электроудочка. Он смотрит честными глазами, обиженными даже, и заявляет: