Безграничье
Шрифт:
Ван Чех обиженно на меня посмотрел и поджал губу. Он помолчал, сделал еще кружочек по кабинету и буквально подскочил ко мне, поскользнулся на какой-то карте, чуть не упал, я сидящая на стуле, удержала доктора от удара об пол. Ван Чех склонился ко мне и зашептал:
– Я подумал. К черту всю эту документацию. Зачем ее сдавать? Все равно все архивы будут уничтожены. Наша информация должна либо храниться в условиях жестокой секретности, либо быть уничтожена. Так вот. Я не сдам документацию вообще. За две недели мы что-то еще успеем. Хотя бы закрепить то, что уже сделано! А после… Брижит, после мы не бросим своих больных. Черт с ней с реквалификацией, я получу ее палец о палец, не ударив,
Вот что я предлагаю. Мы будем проводить терапию у больных на дому. А что делать? Конечно, это будет не так удобно, как в стационаре, придется поездить, да и в случае чего ночью им никто не поможет… Но мы не бросим их, Брижит, не бросим!
– впервые я видела доктора таким напуганным, радостным и возбужденным одновременно. Ван Чех, кажется, сам себя боялся в этот момент.
– А что нам будет, если вдруг нас поймают?
– осторожно спросила я.
– Черт его знает! В постановлении ни слова о том, что мы не можем вести частную практику. Могут спросить налог на прибыль, но нам больные, ни цента платить не будут, поэтому с налогом пусть подавятся… Упрекнуть нас в чем-то будет трудно: лицензия есть, деятельность психиатров в частном порядке не запрещена, а, следовательно, разрешена, и, я умываю руки… Они не смогут ничего плохого сделать. Ну, может, штраф выпишут за какую-нибудь придирку. Например, за то, что у тебя халат не накрахмален как следует. Штраф всегда можно оспорить… Тут, правда, либо нарвешься на еще больший штраф, либо тебя оправдают… Но мы слишком сильно вперед забегаем, или мне кажется?
– Не кажется, - согласилась я.
– Как тебе идейка?
– Вы больной.
– Нет. Я - фанат!
– гордо ответил доктор, - Разве у тебя самой-то сердце кровью не обливается над ними?
– Еще как!
– То-то. У тебя аж слезы на глазах были, когда ты вошла. Поэтому будем делать, как я сказал, - хищно зашипел доктор.
– А сейчас что?
– Продолжай обход, все как делала раньше, готовь их к мысли, что они выйдут из этих стен. Я не хочу, чтобы психозы возникали на фоне банального стресса от перемены места, - сказал доктор.
– А вы чем займетесь?
Доктор иронично на меня посмотрел.
– Начальство тут я… Я буду начальствовать, - доктор сел за стол и принял величественную позу.
– В такой позе хорошо повелевать народами.
– Ты уйдешь, я выпущу свои народы из ящика, где прячу их, карликов, по баночкам, чтобы не дрались, и буду повелевать, - скороговоркой проговорил доктор.
– Коньяк за народы не считается.
– Больно умная стала, - скривился довольный доктор и замахал на меня руками.
Гонимая исходящими потоками воздуха, я вышла из ординаторской. Оставалось еще четыре палаты. Там, собственно, ничего интересного - алкогольные делирии в разной степени расцвета и тяжести.
День кончился бодрее, чем начался. Я так и забыла спросить ван Чеха про его сны. Вспомнила об этом уже у подъезда собственного дома. Что же сделаешь?! Голова садовая, позвоню ему вечерком.
За ужином Виктор безумолку говорил о новой работе. А я все ждала момента, когда смогу ввернуть хоть слово о портрете доктора. Наконец, Виктор закончил трещать.
– Слушай, вот скажи мне, как художник психиатру, может масляная краска быть, спустя некоторое время, похожа, допустим на… я не знаю точно, что это… Но, в общем, не похожа на высохшую масляную краску?
– Чего? Я ни чего не понял, чего ты хотела, - растерялся Виктор.
– Я сегодня присмотрелась к портрету доктора. Он какой-то не такой.
– Он всегда был ненормальным, но мы его за это и любим, - сострил Виктор.
– Я не о докторе
сейчас, а о портрете!– воскликнула я, - Такое ощущение, что портрет как-то изменился. Я не знаю, что точно с ним произошло, просто мне интересно.
– Пойдем, мой друг, я покажу тебе, как на самом деле выглядит засохшая масляная краска, - Виктор потянул меня в комнату.
– Дай доесть!..
– протестовала я.
– Никуда твой ужин не сбежит, я его уже приготовил. Мясо в таком виде не бегает!
– отрезал категорично Виктор и потащил меня в комнату.
Дожевывая на ходу ромштекс, я следовала за возлюбленным.
– Вот ее я тоже писал маслом, - сказал Виктор, рукой показывая на треугольники. Он сам отследил, куда тыкал указующим перстом и осекся на полуслове.
– Что с ней?
– спросил он тихо, подходя к картине и вытягиваясь во весь рост, чтобы рассмотреть лучше.
– Вот с этой-то как раз все в порядке.
– Да какой там, - фыркнул Виктор и поковырял пальцем картину, потер что-то между пальцами.
– Ну, что там?
– Я завтра пойду, посмотрю, что там с портретом доктора, - задумчиво сказал Виктор.
– А что не так?
– Иди сюда. Это ты видела? Эти изменения?
– Виктор ткнул меня носом в холст.
– Да, - я увидела ту же текстуру и технику, что и на портрете доктора.
Виктор сел на кровать и схватился за голову.
– Это не масло. Я не знаю, что это такое. Она не остается на пальцах, какая-то непонятная гладкая текстура… Я же писал ее больничными красками, а портрет своими… Эту я преимущественно выполнил руками, а портрет только кистями… Значит, дело не в красках, текстуре и технике наложения цвета… дело - Виктор поднял на меня глаза, я тоже все давно поняла.
– Пограничье, - сказали мы оба.
– Как думаешь, это хорошо или плохо?
– спросила я.
– В любом случае, я думаю, картину нужно перевесить, - сказал Виктор, - В коридор… Выбросить, лучше выбросить.
Он заволновался и полез снимать картину.
– Не нужно выкидывать, - я бросилась спасать шедевр.
Виктор уже снял картину со стены, глаза его наполнились слезами, он держался и, заглядывая мне в душу, спросил:
– Неужели ты думаешь, что у меня поднялась бы рука выбросить ее. Просто перевесим в коридор… Она не будет смотреться… Но…
– Мы испытываем страх оба, - сказала я, прикоснувшись к рукам Виктора, - Мы с тобой слишком много пережили из-за Пограничья и мы знаем, что в наших руках сейчас дверь в него. Выкидывать ее опасно. Но и мы находимся под постоянным ее гнетом. Просто перевесим. Не думай о ней, как о картине, думай о ней, как о неплотно прикрытой двери.
Откуда во мне родилась эта тирада я и сама не поняла, но монолог мой подействовал на нас отрезвляюще. Виктор поцеловал меня в лоб и сказал:
– Ты у меня очень мудрая!
– и перевесил картину в темный коридор.
Очень важно сейчас правильно описать наш коридорчик, так как расположение картины в нем сыграет не последнюю роль в моей нынешней повести.
Итак, войдя в квартиру, мы попадаем в темную прихожую, куда никогда не забирается солнечный или лунный свет, в ней всегда темно, мы зажигаем там простой электрический свет. Прямо дверь ведет в комнату, которая принадлежала старухе, та толи умерла, толи уехала давным-давно. Налево мы поворачиваем в узкий коридорчик, две двери слева ведут в ванную и туалетную комнаты, а одна дверь справа в наши комнаты. Коридор освещается лампой со стороны прихожей и небесными светилами днем и ночью (когда выключено электричество). По ночам мы не зажигаем свет, если вдруг выходим, потому что луна светит очень ярко, если погода ясная и в коридоре света достаточно.