Безграничье
Шрифт:
Я отвлеклась от своих размышлений, когда взгляд упал на портрет доктора. Долго разглядывая рисунок, я не могла понять, а что же с ним не так. То мне казалось, что он выцвел, то, что доктор в нем как-то сместился. Наконец, вплотную подойдя к картине, я поняла: портрет не выцвел и не изменился, он был написан неизвестной мне краской. С Виктором я научилась отличать все возможные краски друг от друга. Я знала, что портрет Виктор писал маслом, но это было не масло и не акварель, и не гуашь, это было все, что угодно, но только не краски. Текстура и то, как ложился цвет были мне не знакомы.
– Что соскучилась и
– Нет. Вам не кажется, что с портретом что-то не так?
– спросила я обернувшись.
Впервые я видела доктора как бы обесцвеченным, он был бледнее, копна черных волос теперь была будто углем раскрашена. На бледной коже ярко выделялась новая гордость доктора - усы. Голубые глаза доктора стали серыми, что-то было не так.
– Не до него сейчас, - доктор бросил шапочку на стол и плюхнулся в свое новое кресло. Он долго молчал, оперевшись носом об руки, скрепленные в замок.
– В общем, последние недели дорабатываем, девочка моя, - сказал ван Чех, гулким голосом.
– Что?!
– сначала я подумала, что доктор шутит.
– Пожалуйста… Я слишком расстроен, чтобы повторять несколько раз. Мы с тобой дорабатываем здесь последние две недели. Это нам на то, чтобы подготовить дела к архивации и эпикризы больным, на терапию времени нет, только медикаменты. Да, рецепты тоже необходимо выписать.
– Но…
– Я знаю, что то, что мы даем, некоторым даже по рецепту не отпустят… Попьют пустырничек, ты же у нас была за травки и против всякой химии, радуйся, - бросил устало доктор.
– Что произошло?
– оторопела я.
– Ты слышала что-то о постановлении 67/б12?
– Нет.
– Ну, да. Кроме фон Бохеля и меня, о нем мало кто слышал. Хотя я сам распространял упорные слухи о том, что скоро нашу лавочку прикроют. Но общественное мнение так и не готово оказалось, - скучным голосом начал доктор.
– Больницу закрывают?
– в ужасе спросила я.
– Если бы, - усмехнулся доктор, - Все еще хуже, милая. Отрасль закрывают! Нашу отрасль… По всей стране приказ: в кратчайшие сроки прикрыть все отделения психиатрии, клиники неврозов, стационары принудительного лечения и прочее, что в народе зовется "психушки".
Больных распустить на амбулаторное лечение, всех врачей на деквалификацию с последующим переобучением на другую медицинскую специальность по желанию. Те, кто не захотят менять сферу деятельности, будут реквалифицированы по специальности и войдут в новую систему помощи душевнобольным.
– Ужас…
– Все гораздо хуже, чем ты думаешь, душа моя, - задушевно ответил доктор, - Что хотят сотворить: разрушить до основания систему, считающуюся прочной, а на ее месте возвести новую, - ван Чех выразительно посмотрел на меня.
– А как же больные?!
– спросила я.
– Не знаю, - доктор пожал плечами нарочито небрежно.
– Они будут строить эту свою систему в течение двух лет. То есть, два года мои алкоголики будут пить и мучиться паранойей и фобиями. Два года наши бедные шизофреники будут тяготиться своим состоянием… Не дай бог у кого-то ремиссия сменится острым психозом, даже скорая к нему не поедет!
Но это цветочки. Всех маниаков, насильников, серийных убийц, бывших на принудительном лечении, тоже отпустят. Вот они-то как раз
самая большая опасность.Да, увидеть на улице больного душою человека неприятно. Только когда вас в подворотне ночью, а то и днем зажмет насильник с гипербулическим синдромом… Вот тут вы поймете, что лучше безобидный эксгибиционист в парке, чем маньяк с ножом в подъезде.
Нашел бы я того, кто продвинул это постановление… Ему бы не поздоровилось… Меня бы оправдали… Сто процентов… - доктор шлепнул широкой ладонью по столу.
– А как жить?!
– уже чуть не плача спросила я.
– Ты у меня спрашиваешь?
– усмехнулся доктор, - Хотя да, больше не у кого.
Предполагается, что мы получим единовременную выплату в размере нашей с тобой двухгодичной зарплаты. Но только при условии, что пройдем реквалификацию и останемся врачами-психиатрами.
– Бред.
– Шизофренический, я бы сказал, - уточнил доктор.
– А что с новой системой?!
– Кто знает?
– помолчав, сказал доктор, - Мне предложили стать, так сказать, вольным каменщиком новой эпохи отечественной психиатрии. Я могу помочь создать более совершенную систему, но меня вполне устраивает то, что есть. Ввести бы еще электронную базу данных и электронные карты, а больше мне ничего не надо. Плюс ко всему, мой жизненный опыт подсказывает мне, что у них там, наверху, уже все готово, и я ничего не смогу изменить, а участвовать в балагане я не хочу. В результате света белого не взвидишь с ними, - доктор откинулся и покачался в кресле, задумчиво достал из стола коньяк из стола. Я, молча поняв намек, принесла рюмочки из шкафа.
Доктор аккуратно налил по глотку коньяка и посмотрел на меня.
– И?
– Что "И?"?
– не поняла я.
– Чего как не родная, бери и пей.
Я взяла рюмочку в руку.
– За систему, не чокаясь, - мрачно сказал доктор, - она была не идеальна, но хороша. Лучшее - враг хорошего, я так думаю.
Ван Чех опрокинул в себя рюмку и крякнул.
– Чем тебе не нравится портрет?
– послед пятиминутного исследования картины спросил доктор.
– С ним что-то не так… Я приведу как-нибудь Виктора, чтобы он посмотрел.
– А надо ли? Мы через портрет ходили, может он от этого… Я не вижу изменений, не морочь мне голову, - отмахнулся доктор и круто развернулся обратно ко мне, - Значит, что у нас есть. Две недели, что бы сдать документацию в архив и написать эпикризы. Терапия в это время по возможности. Но… Знаешь, при всем моем уважении к человеческой жизни… именно исходя из этого уважения, я бы их расстрелял… Отменить постановление я не могу, а пристрелить, чтобы больные не мучили ни себя, ни своих родственников, вполне в моих силах.
Я смотрела на ван Чеха оторопело. То ли коньяк так на него повлиял, то ли доктор шутил. Но на вид ван Чех был трезв и печален, а, следовательно, говорил серьезно.
– Доктор, - с укоризной сказала я.
– Главное, меня признают невменяемым, а посадить не смогут, - хохотнул ван Чех, - всю систему же распустили, следовательно, я останусь на воле.
Я все еще доктору не верила.
– Эй, Брижит, дитя мое, ты чего?!
– доктор как-то хитро поставил свои соболиные брови домиком, от чего все лицо его приобрело умильное выражение, - Дитя мое, ты что и, правда, подумала, что я на такое способен?!