Чтение онлайн

Доктор расхохотался. Я смутилась, ван Чех меня порядочно напугал.

–  Брижит, девочка моя, я не такой зверь, каким кажусь!
– в восторге сиял доктор, - И все же… Значит, ты занимаешься больными, готовишь их к выписке, даже самых тяжелых. Я мудрю здесь с бумажками.

–  А почему я с больными? Я же уже не раз архивировала карты.

–  Потому что, милая, будь любезна, получи бесценный опыт. На твоем счету еще ни одного эпикриза, - отрезал доктор, - А заархивировать карты не такое простое дело сейчас. Мы должны выпустить их всех в кратчайший срок здоровыми… Единовременно. Это основное

условие.

–  Но это же…

–  Бред, я знаю. А посему вставай и дуй искать у шизофреников и алкоголиков признаки ремиссии. Давай, давай. Как ты это будешь делать - твои проблемы. У тебя лицензия есть и все такое, так что вперед и можно с песней.

Я поднялась нерешительно.

–  Еще быстрее, - уже не отрываясь, от возникшей из ниоткуда стопки бумаг бормотал доктор, - Будут трудности, приходи, но не вздумай носиться сюда каждые пять минут.

–  Как будто я сама не справлюсь, - обиделась я.

–  Справишься, но кто тебя знает, мало ли ты вдруг соскучишься и станешь бегать ко мне каждые 5 минут, - подмигнул мне доктор.
– Ну, все, Брижит, иди, дитя, иди.

Стоило мне только выйти из ординаторской, как я оказалась в мире полном враждебности, агрессии, страха и прочих неприятностей. Пройдя по коридору, я еще раз уловила знакомый, уже родной запах: медикаменты, какие-то травки, столовская еда, разнообразные человеческие слабые запахи, сильный аромат чьих-то духов, едва различимые нотки хлора и еще что-то неуловимое - наверное, так пахнут болезни. Я поняла, что буду очень скучать по этому запаху.

В первой палате меня ждала женщина с параноидальной шизофренией:

–  Доброе утро, - сказала я.

–  Здравствуйте, доктор, - сказала она едва слышимым голосом.

–  Как самочувствие?

–  Плохо, доктор, очень плохо, - томно сказала она.

Яркий, здоровый румянец на щеках "подтверждал" ее слова.

–  Что болит?

–  Все.

Я старалась скрыть улыбку.

–  Почему не позвали медсестру или меня?

–  Я не могла. Мне очень плохо.

–  Сейчас позову санитаров, повезем вас на обследование.

–  НЕТ, - возопила больная, резко поднялась на локте и снова упала на подушку, вспомнив, что больна, - не стоит… Дайте мне умереть.

Я покачала головой.

–  Через две недели мы вас выпишем, - сказала я.

–  Как так?
– больная прекратила спектакль и деловито села на кровати, - Мне нельзя. Меня вот-вот отпустили заклинания. Если я выйду, то Маргарет снова нашлет на меня свои проклятья, я снова заболею. Эти недомогания… Маргарет хочет свести меня в могилу!

–  Мы давно с вами говорили, Маргарет умерла.

–  Вот и хочет свести меня в могилу, чтобы мы встретились поскорее. Мы с ней так любили друг друга!

–  Ваша сестра никогда не желала вам зла, - понимая, во что я ввязываюсь, сказала я и села на стул.

–  Не желала. И сейчас не желает. Просто я не хочу умирать.

–  Никто не хочет. Но это ничего не меняет. Мы вынуждены вас выписать, Джуд, понимаете?

–  Понимаю, доктор, - больная задумалась и плотно сжала губы, - А что мне делать потом?

Я

была не готова к этому вопросу. Сказать: "Не знаю", я не могла.

–  То же самое, что мы с вами до того. Препараты мы вам пропишем. Больше читайте, сходите на могилу сестры, поухаживайте за ней, больше общайтесь с родственниками. Насколько я знаю, ваша бабушка еще жива?

–  Да.

–  Можете съездить к ней. Но как только вы почувствуйте себя хуже обратитесь ко врачу. Ни в коем случае не ешьте цитрусовые - у вас аллергия! И раздуло вас тогда от апельсинов, а не от проклятья, - все, что я говорила, было бесполезно, но я старалась изо всех сил.

–  От простого апельсина?!
– удивилась, раз в двадцатый Джуд, - Не может быть!

–  Может, - резко сказала я.

Мы распрощались, и я вышла из палаты. Как ее выпускать? Она любит эти, чертовы, апельсины! И понять, что ей плохо от них, а не от проклятий, которые посылает на нее сестра, Джуд не может: она слишком любила сестру, чтобы смириться с ее смертью. Джуд нужно о ком-то заботиться. В больнице мы заботились с ней о более тяжелых больных, ее это радовало. Может теперь забота о престарелой родственнице решит ее проблемы? А если старушка умрет?! Я подавила волну отчаяния.

В следующей палате меня ждала девушка в глубокой депрессии. Родная мать засунула ее к нам, после того, как едва сумела откачать дочь, выпившую гору снотворного.

–  Роуз! Доброе утро!
– я улыбнулась так широко, как смогла.

–  Доктор! Какое же оно доброе?
– сделала кислую мину Роуз.

–  Оно все-таки доброе. Ты говорила, что тебе здесь скучно и не нравится ничего… так вот Роуз, мы тебя выписываем, - сразу сказала я.

Девушка, до селе меланхолично лежавшая на кровати, любовавшаяся своими гладкими, красиво слепленными руками даже взглядом меня не удостоила, а продолжила чертить руками в воздухе странные фигуры.

–  Ты слышишь меня, Роуз?

–  Да. Я слышу. Но какая разница. Мать запрет меня дома. Дома все-таки удобнее будет покончить с собой.

–  Зачем? Ты опять начинаешь? Еще вчера, что ты мне говорила?

–  Ну, говорила… И что? Я слишком устала от жизни.

–  Тебе всего семнадцать.

–  И что?

–  Я бы посоветовала тебе утроиться на работу.

–  Мать запрет меня.

–  Я поговорю с ней. Тебе лучше будет, если ты поработаешь в какой-нибудь цветочной лавке или в зоомагазине, - я начинала раздражаться, Роуз была одной из самых тяжелых наших больных, - во-первых, ты займешься делом, чтобы не думать своих мрачных мыслей, во-вторых, ты получишь независимость от матери. У тебя будут свои деньги, и тратить ты сможешь их по своему усмотрению.

Роуз медленно повернула ко мне свое хорошенькое лицо. В ее осоловевших глазах читалось море скепсиса.

–  Я поговорю с твоей матерью, Роуз, - твердо сказала я, - И почему ты, кстати, лежишь? У тебя трудотерапия через десять минут. Приведи себя в порядок, пожалуйста.

Роуз аж подскочила.

–  Господи… И правда, я забыла.

Эта реакция удивила меня больше всех. После я вспомнила, что трудотерапия на заводе проходила в очень маленьком цехе, и мастер этого цеха молодой симпатичный парень… Может хоть это ей поможет, если не мы…