Бар «Безнадега»
Шрифт:
– Понятия не имею, - пожимаю плечами, тоже поворачиваясь. – Как-то не было времени выяснить. Сможешь вытащить только пса, не зацепив остальное?
– Аарон? – собирательница снова собранная и настороженная. Я ощущаю взгляд, сверлящий мою спину, почти слышу слова, готовые сорваться с ее губ.
– Если вытащишь пса, я сделаю остальное. Она не настолько сильна, насколько хочет казаться, и свет ранит ее гораздо больше, чем мы.
– Что остальное?
Кажется, мы сейчас начнем по второму кругу.
– Эли, - качаю головой. – Давай, ты вскроешь мне мозг дома сегодня вечером. Я обещаю, что сдамся без боя и буду со всем соглашаться. А сейчас надо сосредоточиться на другом.
– Впусти
– Впущу их, впущу людей, - отвечаю и снова бью эгрегора, давлю на него, заставляя оставаться на месте. Он дергается, рычит. Продолжает собирать свою зловонную суть. Я вижу, как она пульсирует и бьется под тем, что заменяют ему кожу. Присутствие тела Алины дает ему силы. – Как только закончишь с псом бери тело и уходи.
– Нет.
– Лис, - игры и шутки закончились, потому что тварь уже поднимается на лапы. Мы упустили момент ее слабости, - это не обсуждается. Либо так, либо я все-таки выкину тебя отсюда. Мне хватит времени, чтобы оттащить тебя в «Безнадегу» и вернуться сюда.
– Твои крылья… - Громова все еще пытается спорить, я слышу все тоже упрямство и чувствую что-то похожее на страх в на удивление решительном голосе. Пожалуй, даже хорошо, что парни остались за пределами. Потому что то, что я сейчас вижу, заставляет меня переосмыслить ситуацию и собственное отношение к неродившемуся богу.
– Мои крылья не влияют на способность мерцать, Элисте. Ты вытаскиваешь гончую, забираешь тело и уходишь. Немедленно, в ту же самую секунду. Я знаю, что ты тоже можешь мерцать, расстояние должно увеличиться, уйдешь к Гаду и Санычу. Потом сможешь достать души из трупа.
Тварь встряхивается, полностью поднимается, человеческие глаза смотрят победно. Не на меня, на Элисте. Морда урода выглядит еще хуже, чем до этого: человеческие черты проступают теперь отчетливее.
– Аарон…
– Скажи, что все сделаешь, скажи, что уйдешь, Эли, - я давлю еще сильнее. Тварь шатается, но ей удается устоять на ногах.
– Да.
– Что, да? – не отступаю я.
– Я заберу Алину и уйду к парням, - зло бросает собирательница. – Начали? – рычит.
Кивок выходит отрывистым и смазанным, мы бросаемся к эгрегору. Я, чтобы не дать суке вырваться, Эли – чтобы вырвать из ее чрева остатки когда-то яростной и сильной гончей.
У твари я оказываюсь первым, наваливаюсь всем телом, связываю адом лапы и держу. Сейчас я ничем не помогу, Лис должна забрать остатки ада и уйти, и мне останется только добить дрянь. Громова обхватывает морду-лицо узкими ладонями, приближает к себе, и я вижу, как обволакивает призрачная маска пса Лис уродливую башку эгрегора, как и без того затянутые пеплом ада глаза темнеют еще сильнее, как снова наливаются чернотой вены на шее и руках.
Эли было бы проще, если бы у этого была душа, но души нет, и ей приходится глотать чистый ад.
Сука подо мной дергается, по мерзкому телу прокатываются волнами спазмы, она дрожит и пробует вырваться, тонкий лысый, покрытый все той же вонючей слизью, что и тело, хвост стегает суку по бокам.
– Лежать, тварь, - рычу, стягиваю путы крепче. Дико раздражает и отвлекает зудящий и шипящий свет, он лезет в уши, глаза, нос и рот, он мешает нормально дышать и действовать в полную силу, все еще сковывает мои движения, жалит лезвием скальпеля сломанные крылья, тянет царапины, кровь все еще оставляет пятна на одежде, шипит и пенится, попадая на пол.
Эли права: я выбрал самое гнусное место из всех возможных.
Я выдираю из брюха твари еще кусок плоти, отшвыриваю подальше, ломаю лапу, до которой могу дотянуться, потому что тварь вдруг снова начала слишком резко и часто дергаться. Скорее всего, Элисте нашла, наконец, за что зацепиться.
Я вижу капельки испарины сквозь
маску собаки на высоком лбу, чувствую, как дрожит воздух от наполняющего его ада.Сука отрывисто воет и будто сжимается в миг, как будто скукоживается, становится меньше. Собачья морда полностью прячет под собой черты лица Куклы. Течет бурой краской с шеи на подбородок, пачкает губы, переползает на щеки и нос, затягивает лоб и волосы. Тело подо мной стремительно худеет. С хрустом и треском становится на место сломанная лапа, зарастает со свистящим бульканьем рана на боку, втягивая назад все, что исторгла из себя. Голова Эли дергается, откидывается назад, глаза невидяще смотрят в потолок. Я подаюсь к ней, готов все бросить и вытащить Громову отсюда, вышвырнуть.
– Нет, - рычит Лис не своим голосом.
На тонких руках напрягаются мышцы, проступают вены, белеют от напряжения пальцы, Эли с силой притягивает себя назад к твари. Хрустят ее позвонки, словно ломаясь. Этот звук отдается и звенит у меня в голове громом и криком.
Я рычу, стискиваю руки и ад сильнее.
Придушу чертову тварь и дело с концом, и плевать, что потом будет с этим храмом, со мной, с долбанным зданием на севере задыхающегося от смога и пороков Вавилона.
На маске Элисте опять разрастаются буро-зеленые пятна, скрадывая оскал и заставляя Громову задыхаться. Кажется, что в ее теле натянута и звенит каждая мышца, горько-сладкий ад вьется у моих ног, вокруг.
Давай же, Лис.
И Громова будто слышит. Срывается с губ тихое, утробное рычание, поднимается из ее груди и замирает под потолком, маска пса начинает обретать краски, становится плотнее, острый, длинный язык скользит меж призрачных зубов, будто облизывается.
И тело Алины в другом углу словно танцует, то вскидываясь, то оседая назад. Глухие звуки ударов, шорох ткани, беспрерывное клацанье челюсти – все раздражает неимоверно.
Я готов на все наплевать и прекратить это, потому Элисте вдруг каменеет, ее собака теряет краски, а чернота в венах медленно снова начинает отступать под натиском Ховринки.
Громова кривится, злится, шипит что-то сквозь зубы.
Я щелкаю пальцами, ломая шею трупу в углу, слышу внутри сдавленный, жалобный стон из смешанных голосов, но не обращаю на него внимание. Мне достаточно того, что тварь подо мной сжалась и замерла, застыла так же, как Эли. Но проходит не больше мгновения, и она с рычанием, яростью и невероятной мощью пробует вырваться, выползти, достать сразу нас обоих: и меня, и Громову, будто не может определиться.
Гребаная хрень.
Ничего, тебе не долго осталось. Я засуну тебя туда, откуда не возвращаются даже боги, главное, чтобы у Элисте получилось вытащить из тебя ведущую собаку, главное, чтобы забрала потом тело и души, чтобы ты не смогла дотянуться до них, даже если бы захотела. Я порву все связи. Я знаю, чувствую, что от связи с заброшкой осталась лишь тонкая нить, не больше волоса толщиной.
Момент, когда все меняется, проходит почти незамеченным. Вот сука еще сопротивляется, еще пробует вырваться, а в следующий миг ад Элисте становится таким густым и плотным, что на несколько ударов сердца перекрывает свет и заставляет замереть и потухнуть пламя оставшихся свечей. Маска гончей на лице Лис, скалящаяся, тощая, жилистая, затягивается обсидиановым дымом, и по телу эгрегора прокатывается спазм. Он валится вперед, потому что лапы перестают его держать, громко и надсадно хрустят позвонки шеи, голова, все еще зажатая в руках Громовой, теперь неестественно выгнута, затылок чуть ли не касается шеи. Из раскрытой пасти с шипением выходит воздух, тело медленно меняется: как будто девчонка вылезает из туловища уродливого пса. И я больше не вижу нити, протянувшейся от Ховринки к Элисте, кажется, что между ними лишь воздух.