Бар «Безнадега»
Шрифт:
Это Элисте.
Она совершенно не похожа на себя сейчас: ниже ростом, плотнее, ярче, дышит жизнью и странным светом. Не тем светом, к которому я привык. Ее свет не режет глаза, не продирает легкие, не вонзается иглами в голову. Он мягкий, тонкий, с запахом пряных трав и росы на полевых цветах. Он ярче и насыщеннее, когда она волнуется или радуется, тоньше и призрачнее, когда грустит. И в этом свете лишь капля ада, такая маленькая, что ее почти невозможно заметить, если не искать: это старые боль, злость и обида, родившиеся в утрате.
И эта капля тоже прекрасна, ведь она – часть травницы.
Мой сон странный,
Я любил ту Элисте. Я дышал ею и нашими встречами. Я хотел ее. Стремился, желал, верил. И я помнил ощущение… потери. Безнадега, что накрыла, обрушилась и вырвала из меня последний кусок того светлого, что еще оставалось… Чужие руки выдрали фунт мяса.
«И мясо можешь вырезать из груди;
Так повелел закон, так суд решил.»
И этот последний фунт плоти остался гнить у того самого кострища, на котором она сгорела, в угоду чужой воле и страхам.
Страх – крыса, зараженная бешенством невежества. Он кусает исподтишка и прячется в норе, ждет, когда укушенный все сделает сам, вылазит наружу глубокой ночью, в полной темноте и тишине, чтобы кормиться с пола крошками слухов.
Кто-то видел, кто-то слышал…
«Лис танцевала под луной, молодая знахарка купалась обнаженной в горном ручье, и на ее теле были видны следы лап дьявола, а в соседнем городе умер младенец, пропал в лесу ребенок, заболела скотина, на прошлой неделе был плохой улов».
И толпа забрала ее у меня.
К сожалению, люди ошибаются чаще, чем Люцифер, и, что странно, их ошибки обходятся дороже.
Колючий страх заставляет меня открыть глаза и задохнуться, потому что кажется, что Эли снова нет. Короткий миг между сном и реальностью, когда стираются грани.
Но я чувствую ее рядом, по-прежнему в моих руках: теплую, живую, уже другую, но все равно мою, и целую спящую, вдыхаю запах, прижимаю крепче.
За окном предрассветные сумерки, в доме тишина, и мое сердце замедляет свой бег. Все хорошо, Лис тут. Я слушаю ее дыхание еще какое-то время, смакую ее присутствие, а потом все-таки поднимаюсь с кровати, стараясь не разбудить, выскальзываю в коридор.
Мой свет теперь снова со мной. Свет, вкус, запах и я снова готов убивать за них. Кого-то жизнь ничему не учит, да, Отец?
Я захожу в комнату к Данеш и Мизуки, бужу, говорю, что жду их внизу, и спускаюсь в гостиную. Мне надо знать, что делал ковен с Алиной в деталях. Возможно, это поможет.
Взгляд натыкается на бомжа на подоконнике. Он смотрит своими огромными глазищами, дергает ушами, перебирает лапами.
«Мя-я-я-я», - тянет черномазое чудовище.
Вот она, другая сторона Лис, в этом коте, в потрепанном комке шерсти, успевшем немного отъесться и совершенно точно освоившемся в новой сытой жизни. Чудовище все еще страшно, как смертный грех, все еще кажется вываленным в грязи, все еще мелкое и стремное. Но уже без соплей и настороженного, полного недоверия взгляда.
– Жрать не дам. Дашка тебя покормит, - качаю головой и провожу между ушами монстра.
У той Лис тоже был кот, тоже дворовый, настоящий бандит. Он ловил крыс и мышей, гулял гордо и деловито
по маленькому двору и чувствовал себя настоящим хозяином жизни.Теперь я помню.
И кривлюсь, потому что в этих воспоминаниях на удивление боли столько же, сколько всего остального, и они на удивление не утратили своей силы и власти надо мной.
Бомж мурчит, подставляя вытянутую треугольную башку под пальцы, выгибая спину.
– Ты тоже перерождение, Вискарь?
«Мя», - говорит кот очень лаконично, жмурится и щурится от моих прикосновений. И я смеюсь, хочется хохотать в голос, на самом деле, но приходится сдерживаться, чтобы не перебудить весь дом. День обещает быть… интересным.
– О чем ты хотел поговорить? – раздается сухой голос Данеш за спиной.
Я провожу еще несколько раз по башке кота – у него на удивление жесткая шерсть – и поворачиваюсь к ведьме, все еще улыбаясь. Она в кресле, за ее спиной Мизуки, со своей черной гадюкой или что оно там такое, обе зябко передергивают плечами, почти синхронно. Удивительное единодушие.
– Расскажи, что именно вы делали с Алиной. Мне нужны детали, все подробности ритуала и слова заговора, если он был.
– Зачем тебе? – щурится казашка, тут же насторожившись и подобравшись. Сейчас в ней больше от торговки на рынке, чем от верховной.
– Данеш, - качаю головой, и восточная недовольно поджимает губы.
– Ты не меняешься, падший, не становишься умнее.
– Эталон неизменен, ведьма, - пожимаю плечами. – Говори.
– Мизуки, - поворачивает голову казашка вбок, - расскажи ему, - и откидывается на спинку, прикрывая глаза. Когда-то давно Данеш поражала силой и яростью, теперь поражает холодностью и рассудительностью – очевидно, годы берут свое.
Японка кивает, касается рассеянно черной чешуи твари на плече и начинает говорить, стараясь не смотреть на меня. Мизуки меня боится, боится моего дома, «Безнадеги», Элисте. Что заставляет меня на миг задуматься о том, стоит ли оставлять ее так близко к Лебедевой.
– Я ставила печати омодзи, - возвращает меня в реальность голос Мизуки, - они пили ад Алины, и на какое-то время этого хватало, чтобы она казалась пустой.
– Что ставила? – вздыхаю. – По-русски, пожалуйста, Мизуки. Не нервируй.
– Девять печатей смерти, Зарецкий, - бросает мне с вызовом восточная. И смотрит победно и самодовольно. А в моей голове окончательно встают на место все детали цветной мозаики. Ковен Данеш призвал к Алине смерть.
Класс.
Где бы достать цистерну святой воды?
– Что-то еще?
– Нет, - снова пробегает тонкими пальцами ведьма по телу своей твари, - кроме того, что Игорь слишком часто водил свою дочь к нам. Девчонка была очень сильной.
Еще бы, мать ее, ей не быть сильной, с такими-то данными и задатками.
– Заговори мне печати, Мизуки.
– Сейчас? – растеряно хлопает она глазами и отступает на шаг.
– Данеш, - улыбаюсь я казашке, - как с такими блестящими данными, она оказалась в твоей свите? Тебе нужна была почка, костный мозг, ее бессмертная душа? – нет, мне правда интересно. Что такого сделала японка, чтобы иметь доступ к царскому телу? Она труслива, достаточно тупа и в определенной степени безвольна. Хотя, возможно, для шавки – эти качества скорее плюс, чем минус.
– Она все сделает, - цедит сквозь зубы верховная.