Бар «Безнадега»
Шрифт:
Мне очень плохо. Это… как болото, я не хочу туда лезть, но проблема в том, что я уже там, увязла по самую шею в чужих эмоциях и никак не могу выплыть.
– Саныч, Ярослав, давайте ко мне в кабинет. Вэл, принеси… чай с медом и лимоном. Только нормальный чай, - бросает Зарецкий и прижимает меня к себе.
А через миг я у него на руках, в его кабинете, в его кресле. И пока остальных еще нет, падший шепчет куда-то мне в волосы, целуя в висок:
– Упрямая девчонка, Лис. Давай я разгоню всех к чертям собачьим, пошли домой. К Дашке и Вискарю.
И мне очень хочется согласиться, но я понимаю, что у нас не так много времени,
– Нет.
– Эли… - он вздыхает. И в этом вздохе снова все его мысли обо мне и моем «несносном поведении». А в руках Зарецкого тепло и почти хорошо, вот только все еще горько и мерзко. И вряд ли кто-то поможет мне с этим, кроме меня самой.
– Сразу после того, как я расскажу. Мы пойдем домой сразу после того, как я расскажу. Нам всем нужен отдых. Только с телом Алины нужно будет что-то решить. Не думаю, что разумно оставлять его посреди «Безнадеги».
– Думаю, что как раз самое разумное – закрыть его в «Безнадеге» и саму «Безнадегу» тоже. На время.
– Если таково твое решение, - мысль кажется разумной теперь. В конце концов бар – почти такой же эгрегор, как и Ховринка.
А за дверью уже слышны шаги, и я больше ничего не говорю, набираюсь сил, слушая тишину и дыхание Аарона, собираюсь с мыслями, пытаюсь понять, ничего ли не упустила.
Говорить начинаю только тогда, когда в моих руках оказывается кружка с чаем – я не люблю чай, но Зарецкий в этот раз понял меня саму, лучше меня – а Волков и Литвин – на диване.
Все, на самом деле, началось гораздо раньше, чем пять лет назад, все началось с рождением Алины. Роды были для ее матери тяжелыми и долгими, сама беременность была непростой, почти мучительной, полной сомнений и борьбы с самой собой. Собирательница не хотела рожать, не была готова стать матерью, не понимала и боялась того, что ждет ее после.
Как выяснилось немного позже, боялась не зря.
Алина поначалу была вполне себе обычным ребенком: памперсы, крики, еда по расписанию. Вымотанная сложными родами и беременностью собирательница держалась так долго, как могла, а потом просто не выдержала и шагнула в брешь. Так всем казалось, так все и думали, в том числе и Игорь.
Он плохо пережил утрату жены, все-таки он ее любил. Как мог и умел, но любил. И после ее смерти всю свою любовь направил на Алину. Все, от чего так упорно отказывалась его жена, все, что он хотел ей дать, он решил дать своей дочери, наверное, поэтому так долго отказывался, не хотел замечать очевидного.
Алина была странным ребенком даже по меркам иных. Слишком замкнутая, слишком тихая, слишком спокойная. Никаких разбитых коленок, никаких ссор с детьми в садике, никакого проявления ее как личности.
Казалось, что все ее капризы, обычное поведение маленького живого существа, стремящегося познать мир, остались в младенчестве. Ее ничто не интересовало, она не задавала вопросов, не реагировала на боль, ничем не интересовалась. Спала, когда Игорь укладывал ее в кровать, ела, когда воспитатели ставили перед ней тарелку, играла, когда говорили, что нужно играть. Но сама не проявляла никакой инициативы. Как будто родилась пустой. Без души.
Озеров прозрел только, когда Алине исполнилось три. И попытался сначала самостоятельно, а потом уже при помощи Лесовой и Лизки понять, что не так с его дочерью. Почему
она… такая, какая есть. А когда понял, оказался почти в шаге от сумасшествия. Катя настолько не хотела рожать, настолько тяготилась беременностью, что гончая, жившая внутри нее, ее ад почти сожрал ее же ребенка. Выжег все, что можно было выжечь.По большому счету, рождение Алины и стало началом всего. Ну или концом, это как посмотреть.
Девочка… была почти мертвой. Пустое тело, неспособное к познанию и жизни, лишь к существованию, и ошметки души внутри, даже не начавшей толком формироваться, жалкие обрывки. И Катя видела это, поняла сразу, как только взяла дочь на руки. Поэтому и шагнула в брешь. Не потому, что устала, не потому, что не смогла справиться с депрессией, а потому что не выдержала собственного чувства вины. Собирательница знала, что натворила, и выбрала смерть.
Игорь понял, что с дочерью что-то не так, гораздо позже, когда Алина пошла в садик. Ринулся с ней сначала к психологам, потом к ведьмам и шаманам, к кому только не обращался. Психологи и психиатры не спешили ставить конкретный диагноз: слишком размытый и неточный анамнез – мозг у Алины работал нормально, она не блестяще, но вполне хорошо проходила тесты и справлялась с заданиями, анализы были чистыми. Шаманы и ведьмы грешили на проклятье, одержимость, влияние ада, но снова ничего конкретного. Изгонять и снимать было нечего и некого. Игорь не знал, что делать и к кому идти, а потом у него дома оказалась Лиза. Она и открыла Озерову глаза на то, что произошло, на самоубийство Кати, на странное состояние Алины.
Озеров тогда был в двух шагах от сумасшествия, еще не там, но уже на краю. Метался, как в горячке, бухал на кухне, пока Алина спала, совершал глупости. Много-много глупостей.
Наматывать сопли на кулак Озеров прекратил через две недели, пришел в себя, насколько это было возможно, и… начал совершать еще большие глупости. Я не знаю, каким чудом он додумался до «блестящей» идеи подселить в тело Алины гончую. Возможно, здесь тоже поучаствовала Лиза или Лесовая, возможно, кто-то еще. Уже не важно. Важно, что Игорь начал действовать.
Ему казалось логичным, что тварь, пожирающая души, питающаяся ими вместо собачьего корма, сможет сожрать достаточно, чтобы душа Алины стала цельной, чтобы родилась заново, собралась из того, что проглотит монстр.
И Озеров эту тварь призвал. И вот тут уж точно не без помощи Лизки и Лесовой. Вот только вытащили они не просто пса, из пустоты поднялась ведущая гончая проклятой стаи. Собака как будто ждала их. Конечно, сотни лет забвения, диеты и пребывания на краю ничто не прошли для твари бесследно, но и потрепали не так чтобы очень. И все вроде бы прошло гладко. Никто ничего не узнал, никто ничего не понял: ни Совет, ни даже Самаэль, ни тем более Игорь с собирательницами. Ангел смерти, пожалуй, до сих пор уверен, что ведущий пес так и торчит в бреши.
Озеров с компанией долго пребывали в неведении относительно того, кого именно засунули в тело Алины. Да и, в общем-то, им было плевать. Гончая и гончая, какая нахрен разница, если результат не заставил себя ждать?
Эта же троица выбрала место первой и последующих… «кормежек» твари…
Ховринку.
Ну а действительно… куда еще-то? Где еще можно найти души на любой вкус, цвет и размер? На исчезновение которых всем насрать? Относительно чистые, относительно молодые, слабые настолько, чтобы Алина смогла их… впитать…