Бар «Безнадега»
Шрифт:
– Не затягивайте, - киваю, отталкиваясь от подоконника, иду на кухню. Надо бы что-нибудь в себя закинуть. С тяжелым и глухим «бам» следом за мной стекает со своего места Вискарь.
– Смотри, как ты отожрался, бомж, - качаю головой. – С таким шумом от тебя все крысы разбегутся.
«Мя-а» - хрипит в ответ приблудыш и цепляется когтистой лапой за мои штаны, когда я открываю дверцу холодильника. В желтых глазах – почти ультиматум.
– Пожрешь, когда Дашка встанет, - отпихиваю я монстра ногой, и он скользит на заднице от холодильника к ножке стула, с абсолютно царским и недовольным
– Надо было назвать тебя Бонапартом, - комментирую, выгружая на стол еду. – У того тоже самомнение было, размером с Сибирь.
Пока я пытаюсь вспомнить, как готовить омлет, накрываю на стол и глотаю нехитрый завтрак, проверяю тело Алины в «Безнадеге» и саму «Безнадегу», потому что тянет и покалывает чужой мутью самые кончики пальцев на левой руке.
М-м-м. Отлично!
Ховринка бьется в истерике, судя по всему. Это хорошо, чем больше злится и чем дольше пробует выковырять труп, тем слабее становится.
Я вспоминаю алтарь, тело девчонки в его центре. Игорь и собирательницы постарались, чтобы ее запереть. Уверен, сигилы и руны сделаны были отнюдь не краской. Работали как цепи, по крайней мере, какое-то время. Какое-то время действительно держали гончую на цепи. Вот только, как и цепи в сыром подвале, они проржавели со временем без подпитки и «смазки» и превратились в труху. Наверняка, пес был в ярости, когда освободился.
Сколько она просидела в клетке, кормясь крохами того, что оставалось после ведьм, сатанистов и просто любителей пощекотать нервы? Год, два? Пять лет? Сколько сил приложила сама Амбрелла, чтобы суметь разорвать оковы? Поэтому в Ховринке было столько смертей, поэтому она притягивала самоубийц, бомжей, всевозможных отбросов – ей нужна была пища для твари, что сидела в чреве. Прям курица-наседка.
Любопытно, подействуют ли на тварь оковы омодзи, которые сейчас готовит японка? Или она старается напрасно?
«Безнадега» опять цепляет иголочками недовольства, отвлекая от мыслей: видимо, Алина слишком уж разошлась, а Ховринка слишком уж настойчива. Вообще, поразительная сила у этого места: дотянуться до трупа через пол-Москвы, найти, с таким упорством продолжать биться о стены другого эгрегора. Я готов почти восхититься. И восхитился бы, если бы не знал, что оно такое на самом деле.
Лис права: просто невероятное, невозможное стечение обстоятельств, как теорема о бесконечных обезьянах.
Я заканчиваю завтракать, когда на кухне появляется японка – снова лишь губы кровавым пятном на бледном лице и синюшная кожа – и кладет передо мной девять узких полосок бумаги, испещренных иероглифами, с таким видом, будто отрывает от себя нательный крест.
Печати.
Твари на ее плечах нет.
– Надеюсь, твоя гадюка внутри тебя, а не ползает где-нибудь по дому.
– Надейся, - шипит ведьма в ответ, тут же меняя скорбно-утомленное выражение лица на подчеркнутое раздражение.
Господи, избавь меня от истеричных, тупых баб.
– Мизуки, не забывайся. Я раздавлю тебя, даже не моргнув, а твоего питомца засуну в банку с формальдегидом, - напоминаю холодно.
– Благодарю за печати.
– Обойдусь без твоей благодарности, Зарецкий, - выплевывает взбешенная японка и вылетает из кухни,
шелестя одеждой и сверкая черными глазами. Данеш ее от тела что ли отлучила?– Вискарь – за старшего мужика в доме, - киваю я коту, вслушиваясь в быстрые шаги ведьмы на лестнице. Убираю тарелки в мойку и подхватываю со стола печати.
Попробуем наведаться в гости к Кукле. Вряд ли она, конечно, сидит на заднице и ждет, когда за ней придут, но попытаться стоит. А там уже по обстоятельствам.
Я засовываю мобильник в карман, набрасываю куртку и мерцаю. День обещает быть насыщенным и полным удивительных открытий.
И все-таки вопрос с цистерной святой воды остается актуальным.
В квартире Куклы тихо, темно и… пахнет кровью. А еще… Ковалевским – этот светлый, приторный, мальчишеский запах не спутать ни с чем.
«Вьюноша бледный со взором горящим,
Ныне даю я тебе три завета…»
Ладно, на самом деле только один – выживи. Элисте, скорее всего, расстроится если ты испустишь дух, засунув свой нос туда, куда не просили. Возможно, пора все-таки освоить нехитрое искусство воскрешения. У Илии же вышло с тем пацаном…
Так ладно, тупой юмор, знаю. Но это сильнее меня, это способ стравить злость, хотя бы немного.
Я передергиваю плечами, не считаю нужным особой таится, включаю в коридоре свет и тащусь на запах.
– Ковалевский! – зову, в тишине квартиры.
Ни звука в ответ. А запах крови с каждым моим шагом все сильнее и ведет он в одну из комнат. На самом деле кровь – свежая, и это хороший знак.
Дверь открывается с легким щелчком. В спальне бардак: осколки зеркала шкафа на полу, блестят, как блестит чешуя рыбы, выброшенной на берег после шторма, драные занавески, сломанный стул, раскуроченный комод, вся мелочь с него – на полу, кучей осколков, пыли и трухи. На кровати в ворохе изодранных простыней и подушек, скрюченный светлый. Глаза закрыты, кровь лужей под ним, пропитала матрас, стекает на пол – густая, темная, со стойким запахом меди. Много крови.
Я всматриваюсь в лицо силовика. Дышит.
Спасибо тебе, Господи, за маленькие радости.
– Ковалевский! – пинаю я молодого придурка по ноге. Куда он, мать его, полез? Я, конечно, хвалю за рвение, удивлен, что он вообще смог сложить два и два – видимо, Гад все-таки хоть чему-то его научил – но раздражение сильнее всего остального.
Ноль внимания, фунт презрения.
– Светлый, - снова пинаю, уже сильнее, - давай, приходи в себя спящая красавица, - я склоняюсь к светлому, переворачиваю его на спину, стараясь не вляпаться в кровь. Нафиг мне нужен шлейф из запаха, с учетом того, за кем я охочусь. Осматриваю рану.
У силовика разодран бок. Рана серьезная, но не смертельная.
И я отступаю на шаг, лезу к нему в башку, чтобы отвесить пинка и привести в чувства.
И едва успеваю отскочить, потому что малохольный вдруг с рычанием подрывается в раскуроченной постели и швыряет в меня… чем-то светлым. Смотрит бешено, невидяще, силится встать на ноги, но его ведет и он бухается назад на кровать. А потом все-таки приходит в себя, на сколько это вообще возможно, опускает руку, занесенную для нового удара, во взгляде появляется осмысленность, а затем и узнавание.