Атаман Устя
Шрифт:
Петрынь рыдалъ и захлебывался. Изрдка, но уже какъ-то странно и безсмысленно, будто безъ сознанія и пониманія произносимаго, онъ повторялъ однозвучно.
— Отпустите, отпустите…
Когда Орликъ подошелъ къ толп, Малина выступилъ къ нему и злобно заговорилъ.
— Это за что же его миловать! За то, что онъ меня было убилъ. За то, что онъ капралъ или баринъ, что-ли, А? Нешто это гоже… это баловство?
— Не я милую! отозвался сухо Орликъ;- атаманъ не даетъ.
— Совсмъ, стало быть, ему прощенье вышло. А?
— Не знаю; можетъ, и совсмъ.
— Ребята, что-жь это? гоже это? обратился Малина къ толп. — Онъ меня чуть не убилъ, щенокъ. Что народу ухлопалъ. Попался сдуру живымъ,
Толпа заворчала кругомъ, соглашаясь съ Малиной.
— Полно вамъ! Перестань, Малина! вымолвилъ Орликъ сердито. — Перемны не будетъ, хоть разорвися; атаманъ уперся.
— На нон или совсмъ ему прощенье? спросилъ Малина, — ты это токмо скажи.
— Тамъ видно будетъ.
— Ты съ нами эсаулъ, аль нтъ? раздалось въ толп. — По-твоему не слдъ тоже его казнить?
— По-моему слдуетъ! отозвался Орликъ.
— Ты, стало, намъ запрета не кладешь, спросилъ Малина, если мы сами капрала ухлопаемъ, такъ что атаманъ ужъ опосля узнаетъ?
— Встимо. Это его баловство! опять отозвался угрюмо Орликъ.
— Ну, ладно! Слышали, ребята! Стало быть, капралъ не уйдетъ! раздались голоса въ толп.
— Ну… а съ этимъ? спросилъ Малина. — Мы поршили топить.
— Валяй! сказалъ Орликъ и двинулся.
— Куда-жъ ты? Эсаулъ? Егоръ Иванычъ? раздались голоса со всхъ сторонъ. Не уходи. Потшимся.
— Нтъ, братцы, вы одни расправьтесь, а мн смерть недужится. Я до двора, прилечь. Руку больно…
Орликъ прошелъ толпу и побрелъ къ себ задумчивый и унылый. Дома однако онъ не легъ, а слъ подъ окномъ.
Нсколько человкъ подхватили Петрыня и понесли къ берегу. Малина двинулся за ними, а за каторожникомъ повалила и вся толпа. Мустафа и двое татаръ уже убжали впередъ.
— Потяжеле, да не гладкій! крикнулъ имъ вслдъ Малина.
Когда тронулись съ мста, Петрынь опять заметался, застоналъ и взмолился, но на его крики никто не отвчалъ, хотя бы и прибауткой, какъ было на площадк, когда его только что вынесли изъ дому атамана.
На берегу, гд были привязаны лодки, тащившіе Петрыня остановились. Когда самую большую изъ лодокъ отвязали и причалили бокомъ къ берегу, четверо татаръ внесли жертву и положили на дно. Малина вошелъ съ пукомъ тонкой и крпкой бичевы, Мустафа съ другимъ татариномъ вмст тащили съ трудомъ большой камень.
— Якши? Карошъ? кричалъ онъ.
— Карошъ! Карошъ! Давай, шутливо отозвался Малина. — На обоихъ бы годился, кабы не атаманъ. Эй, Блоусъ, садись къ рулю. Хоть на это пригодись, дармодъ.
Камень бухнули тоже на дно лодки.
— Утопить бы ужъ за одно и ддушку Блоуса! пошутилъ кто-то.
Двое молодцовъ сли къ весламъ, а старый Блоусъ неохотно и вздыхая умостился на корм. Мустафа прыгнулъ на середку и, упавъ, шлепнулся и слъ на Петрыня.
Раздался дружный хохотъ.
Толпа съ гикомъ разсыпалась вдоль по берегу. Солнце было уже высоко и палило съ синяго безоблачнаго неба. Волга, казалось, не шла мимо, а стояла, какъ озеро, въ тиши и зно жаркаго полдня! Обыкновенно бурливая — она теперь не катила волну съ зыбью къ берегу, а сверкала, какъ гладкое зеркало, отражая въ себ отплывавшую съ людьми лодку и народъ, разсыпавшійся вдоль берега.
— Ну, помоги, крымская душа! сказалъ каторжникъ. — Я, вишь, подшибленный, плечами двинуть не могу. Обвязывай!
Лодка остановилась саженяхъ въ десяти отъ берега и тихо двигалась, уносимая теченіемъ.
Мустафа и другой молодецъ обмотали бичевой камень и затмъ, завязавъ узломъ концы, пропустили ихъ подъ мышки чрезъ грудь лежавшей голой жертвы, потомъ окрутили шею и закрпили на спин.
Поднять парня и камень вмст было мудрено… Сначала подняли
его одного и спустили въ воду за бортъ, и онъ повисъ на туго натянутой бичев.Петрынь будто пришелъ въ себя отъ свжей воды, и отчаянные крики его огласили вновь окрестную тишину… Гиканье и гулъ голосовъ отвчали ему.
— Ну, поднимай. Дружно, заразъ!! командовалъ Малина.
Два молодца подхватили камень и перебросили чрезъ бортъ лодки. Плеснула вода кругомъ. Раздался яростный, хриплый, но и послдній крикъ — и все исчезло, только кругъ пошелъ по вод.
— Вотъ теб и Петрынька! отозвался кто-то.
— Ракамъ на днищ нон пиръ горой будетъ! сказалъ Малина.
А толпа на берегу уже не гоготала, а молчала, будто притаясь, и полная тишина наступила на мгновенье.
XIV
Орликъ сидлъ у себя почти безвыходно уже два дня, задумчивый и сумрачный. Одна диковинная мысль, застрявъ будто въ его голов, не оставляла его ни на минуту:
«Неужели этотъ крупичатый барчукъ въ одно утро приглянулся Уст? надумалъ онъ и возился съ этой мыслью. Неужели не атаманъ жалостливый заговорилъ въ Уст теперь, какъ бывало часто и было недавно еще по поводу освобожденія купца Душкина? Неужели двица, двичье сердце встрепенулось въ Уст?.. Не можетъ статься: этотъ капралъ какой-то чижикъ; самъ не на мужчину похожъ, а на двку, блолицый, блоручка; да, точно не живой человкъ, а картинка какая. Вотъ такія же дв картинки, изображавшія парней-иноземцевъ, были у отца его Соколова въ усадьб. Нешто на такую будто заморскую птицу можно смотрть безъ смха? Нешто можетъ онъ полюбиться разумной двиц?»
— Крупичатый барчукъ! Заморскій чижикъ! повторялъ Орликъ презрительно.
Но мысль не хотла отвязаться и мучила его. Онъ спорилъ самъ съ собой:
— Зачмъ же она его держитъ? Сама собиралась предъ битвой, коли словимъ живьемъ, то казнить для устрашенья городскихъ; а теперь обороняетъ. И мало того, о купц Душкин просила… какъ, молъ, знаешь, а коль согласенъ, то лучше, молъ, отпустимъ, жалко; а за этого ухватилась, и не отпускаетъ и не казнитъ. И Орликъ въ сотый разъ вспоминаетъ, какъ Устя вышла къ нему въ день казни Петрыня, какъ объявила рзко и вн себя отъ волненія, что она не дастъ капрала. Наконецъ, эти диковинныя слова, сказанныя ему тмъ страннымъ шепотомъ, который Орлнкъ хорошо зналъ, изучилъ въ атаман, которымъ всегда говорила Устя въ минуты сильнаго возбужденья, — а эти слова были обидны для него, давно душу свою положившаго за Устю. Она сказала: «Я тебя за него застрлю!».
И Орликъ при этомъ воспоминаніи вспыхивалъ отъ гнва, а затмъ снова задумывался въ недоумніи. И волнуясь, смущаясь, будто отъ борьбы разсудка съ простымъ чутьемъ сердца — онъ скоро измучился душевно.
Между тмъ надо было не терять времени и что-нибудь предпринять. Слдовало во всякомъ случа скоре собираться, подыматься съ мста и уходить за Волгу. Оставаться въ урочищ, что уже прозвалось Устинымъ Яромъ, было, конечно, невозможно. Посл разбитія команды и такого еще лихого въ город не могли оставить дла безъ послдствій. Теперь-то все на него и поднимется. Вдобавокъ, командиръ былъ взятъ въ плнъ; бжавшіе солдаты передадутъ объ этомъ и въ город поспшатъ съ выручкой его. Слдовательно, надо или отпустить его скоре домой, чтобы охладить пылъ и усердіе властей, или же надо казнить капрала для устрашенія другихъ офицеровъ-охотниковъ, а самимъ уходить пока въ лса, гд скиты, въ разсыпную, а затмъ мсяца чрезъ три-четыре можно и опять за старое приняться. То или другое, но надо ршить скоре, а не мшкать, поджидая, будто нарочно, другой команды и другой битвы. Вторая команда будетъ многолюдне и съ ней, конечно, не справишься, когда и эту взяли только обманомъ, спасибо его ухищренію и неразумію капрала.