Атаман Устя
Шрифт:
— Стой, стой, зря поранятъ! крикнулъ отчаянно эсаулъ. — Обожди всхъ, Устя! Ахъ, Господи, убьютъ еще! Устя!
Но Устя уже пронеслась верхомъ, прыгая чрезъ лежащихъ на земл солдатъ.
Молодцы устинцы лихо бросились на бгущаго въ безпорядк врага. Татарва, разумется, какъ всегда, кинулась со своими ножами и вилами на раненыхъ и упавшихъ, просящихъ помилованья, и доканчивала ихъ. Ихъ дло — обшарить карманы и взять что-нибудь подъ шумокъ — деньги, сапоги, шапку или солдатскій походный мшокъ съ разной мелочью по обиходу.
Молодцы-разбойники, какъ Малина, Мустафа или Черный, бросились въ пылу удали догонять, конечно, бгущихъ.
Орликъ нагайкой собралъ грабящихъ татаръ и погналъ тоже за другими.
— Бейся, поганцы! Успешь наживиться посл, и Орликъ пустилъ татарву на перерзъ врагу.
Куча калмыковъ, башкиръ и мордвы волей-неволей бросились тоже, подгоняемая нагайкой и пистолетомъ есаула и лзла чащей по сторонамъ дороги, чтобы обогнать и обойти отступавшую кучку солдатъ, человкъ уже не боле двадцати. Атаманъ, всегда пылкій и увлекавшійся въ битвахъ, теперь лихо врзался на кон въ самую кучу команды. По немъ выпалили раза четыре, но все мимо. Наступавшіе сзади часто стрляли и, настигнувъ, уже налзали… Обогнавшая татарва спереди бросилась съ своимъ оружіемъ поневол въ рукопашную. Остатокъ команды разсыпался сразу по кустарнику чащи, какъ если бы солдатъ вдругъ разбросало чмъ-нибудь… И началась травля ихъ въ одиночку…
Уже на каждаго солдата приходилось по два и по три разбойника. Малина кидался опять звремъ отъ одного къ другому и рубилъ топоромъ; наконецъ, въ пылу ярости онъ ошибкой зарубилъ на смерть одного изъ башкиръ.
— Ну, плевать! Не въ счетъ! крикнулъ онъ и бросился дале на коннаго врага, но выстрлъ въ лице повалилъ его навзничь.
Когда команда вдругъ разсыпалась въ кусты — командиръ ея, оставшись одинъ, выпалилъ въ упоръ по сибирному, но боле не выдержалъ и, пришпоривъ коня, трусливо пустился вскачь на утекъ.
— Эхъ, обида, уйдетъ капралъ, завопилъ кто-то съ такимъ отчаяніемъ, какъ если бы въ этомъ было особое огромное несчастье.
— Шалитъ, не уйдетъ! крикнулъ атаманъ и, подтянувъ поводья у своего Киргиза, гикнулъ по-казацки и, припустился.
Хорошо и размашисто летлъ срый конь барчука-командира, будто чуя, что уноситъ хозяина отъ смерти, но Киргизъ Усти былъ не конемъ, а соколомъ… Онъ не скакалъ, а летлъ, когда Устя пускала его во весь махъ. Много забралъ переда капралъ, но атаманъ на полуверст скаку, при выход изъ Козьяго Гона въ открытое поле настигъ бгуна и выпалилъ изъ мушкетона. Срый конь съ-маху грохнулся объ земь и перекувыркнулся, а за нимъ покатился по трав и всадникъ.
Устя подскакала, осадила Киргиза и глядла… Конь вскочилъ, хромая, съ перебитой ногой, а всадникъ лежалъ ничкомъ и недвижимо.
— Убитъ? Нтъ! пуля-то одна вдь, стало, убился! думалъ атаманъ.
XI
Въ полдень устинцы были дома.
Отъ команды, что билась въ ущельи, осталось въ живыхъ, раненыхъ и въ плну 18 человкъ и капралъ. Остальные были вс перебиты, а кой-кто спасся отъ плна или отъ смерти, запрятавшись подъ шумокъ въ дебряхъ и чащ Козьяго Гона.
Небольшой отрядъ Петрыня
уже утромъ былъ весь уничтоженъ самимъ эсауломъ, благодаря хитрому обходу и лихому натиску. Онъ былъ почти весь перестрленъ, разогнанъ, а четыре человка съ Петрынемъ захвачены. Вс плнные, конечно, были пригнаны въ Устинъ Яръ, какъ стадо барановъ.Не дешево обошлась устинцамъ битва съ командой.
Ефремычъ былъ слегка раненъ въ ногу, но могъ ходить прихрамывая. Малина былъ раненъ всхъ сильне въ щеку и шею на вылетъ, но не стоналъ и злобно молчалъ, однако онъ былъ на ногахъ и не собирался лечь; это былъ послдній выстрлъ Засцкаго, сдланный въ упоръ по каторжнику, рубившему всхъ топоромъ, но передъ тмъ онъ убилъ и другого молодца изъ устинцевъ.
Ванька Черный, знахарь и болтунъ, мечтавшій о женитьб на дочери дяди Хлуда, былъ принесенъ четырьмя калмыками въ Яръ въ безсознательномъ состояніи тоже съ пулей капрала въ голов…
Блоглазый и бловолосый Кипрусъ изъ невдомой стороны былъ тоже въ другихъ невдомыхъ предлахъ, на томъ свт: съ прострленнымъ сердцемъ, въ самый разгаръ битвы, онъ повалился, не пикнувъ ни звука на своемъ чудномъ язык.
Орликъ былъ легко раненъ около локтя въ ту же руку, что еще болла отъ старой раны въ плечо, полученной на блян. Съ десятокъ татаръ было переранено, и почти два десятка легли въ Козьемъ Гон, когда бросились въ рукопашною съ ножами и вилами на мткіе залпы изъ ружей еще не оробвшей и не разсянной кучки солдатъ.
Но если дорого обошлась битва разбойникамъ, то команда саратовская поплатилась совсмъ, вся… Команды не было — она растаяла, будто снгъ весной. Ущелье было покрыто трупами. Бжавшихъ могло быть изъ обоихъ отрядовъ не боле полуторы дюжины. Въ плну было почти столько же… Но самое главное, что утшило и веселило устинцевъ, былъ плнъ живьемъ командира отряда и ихъ Іуды предателя, Петрыня. Вс ждали на другой день поглазть съ удовольствіемъ, какъ ихъ будутъ казнить среди поселка, на площадк, съ соблюденіемъ всякихъ затй ради потхи.
— Потшимся завтра, ребята! слышалось повсюду. — Спасибо, живьемъ достались; могли вдь быть убиты ненарокомъ. Капралъ былъ въ дом атамана и сидлъ въ горниц, на скамь, связанный по рукамъ. Петрынь, скрученный веревкой по всму тлу, лежалъ, какъ чурбанъ, на полу въ чулан, откуда еще наканун бжалъ при помощи своего врага. Онъ лежалъ не двигаясь, въ растяжку, на боку, такъ какъ связанныя назади руки не позволяли лечь на спину. Лицо его, прижатое ничкомъ къ полу, было мертво-блдно, будто не живое. Недавно, будучи здсь узникомъ, онъ надялся еще на милость Усти, на свою хитрость, на время, на случайность, на все, на что только можетъ надяться человкъ, хватающійся за соломинку. Теперь же Петрынь зналъ наврно, что это его послдній день на земл. Завтра въ эту пору онъ будетъ уже зарытъ въ земл, какъ трупъ казненнаго.
— Батюшка! Родитель! изрдка шепталъ Петрынь какъ бы въ полубред. И у него отъ отчаянья и ужаса положенія, дйствительно, сдлался къ вечеру бредъ. Онъ видлъ отца и говорилъ съ нимъ. Лихой Тарасъ, умершій по собственной вол, утшалъ сына и что-то общалъ ему хорошее, изъ-за чего стоитъ постараться.
— Коли казнятъ, я тебя къ себ уведу! слышалось Петрыню, и онъ говорилъ вслухъ:
— Батюшка, уведи поскоре… не мшкай, идутъ. Помилосердуй, Устя! За всю мою любовь…
Къ вечеру голодъ сталъ мучить парня. Онъ не лъ уже боле сутокъ. На о немъ забыли вс; забылъ и атаманъ, бывшій теперь подъ той же кровлей.