Атаман Устя
Шрифт:
— Вижу я все дло — диковина! заговорилъ Малина. — Уразумть нельзя, ну, а пособить горю все же не мудрено; взялъ да и распуталъ все…
— Да какъ? Какъ? воскликнулъ Орликъ.
— Что?
— Какъ ты распутаешь?
— А взялъ, по-просту, атамана и капрала, выговорилъ однозвучно Малина, да камушекъ потяжеле, связалъ ихъ вмст, да и бултыхъ — раковъ кормить.
— О, дьяволъ… И я тоже слушаю! взбсился Орликъ.
— Нтъ, Малина, не бреши про Устю… сказалъ Ефремычъ съ укоризной, — надо умне какъ разсудить. Но мн, капрала этого не мшкавши прикончить.
— Да. Не мшкавши! произнесъ Орликъ какъ бы себ самому. Покуда еще не поздно; но скоре, а то…
— Встимо, скоре, эсаулъ… вдь надо намъ тоже и отсюда выбираться, а сборовъ у насъ не мало.
— Да; тутъ сидть негоже! прибавилъ каторжникъ;
— Раньше будетъ, отозвался Ефремычъ: коли-бъ вы его убили, то не стало бы спшить начальство, а теперь, поди, солдатики какіе добгутъ до городовъ и скажутъ: капралъ живъ, взятъ, въ полон мается. Вотъ и подвинутъ ноги разные воеводы.
— Врно, Ефремычъ, врно, сказалъ Орликъ. Нечего уткнувшись сидть. Дло длать. Скоре. Первое, собирай и распоряжай все… Двинемъ отсюда чрезъ три-четыре дня въ лса подал отъ Волги, къ старцамъ на Узеня. Туда никакія команды не лазаютъ… а за Устю я примуся… капрала этого я либо выдамъ на расправу молодцамъ, либо самъ ужъ выпущу на волю, какъ Душкина… лишь бы его отсюда съ глазъ долой; и скоре, нечего мшкать! Ты, Ефремычъ, ладь все, коней и обозъ, а ты, Малина, наладь молодцовъ такъ, что коли я кличъ кликну, чтобы вс они валили къ атаману капрала на расправу просить.
На этомъ совщаніе и кончилось, и Малина съ Ефремычемъ ушли отъ эсаула довольные и принялись за дло.
XVI
День за днемъ, прошло около недли, а ничего въ Устиномъ Яр не случилось однако особеннаго или неожиданнаго. Но «что-то» было повсюду, во всхъ… будто въ воздух носилось что-то, невидимое и непонятное. Въ поселк было по всмъ хатамъ и хибаркамъ, во всхъ молодцахъ, сволок со всего свта, христіанахъ и татарв — какое-то затишье чудное — глухое и недоброе. Точь-въ-точь духота тяжелая и тишь зловщая предъ грозой, что гд-то собирается и должна прійти… Раскатовъ грома еще не слыхать, молніи еще не видно. Все кажется кругомъ, какъ бы и быть слдуетъ, какъ заурядъ всякій день бываетъ, — но птица и зврь, даже деревья и мурава словно притаились и сробли. Изрдка со свистомъ, стремительно промелькнетъ будто въ перепуг ласточка, извиваясь по самой земл, или жалобно вскрикнетъ чайка на рк. Грозы нтъ, но вся природа ужъ почуяла ее гд-то за небосклономъ и ждетъ первой всти, перваго порывистаго натиска вихря. Все ждетъ — вотъ загрохочетъ небо, зажигаясь и пламеня изъ края въ край, разрываясь и разрушаясь надъ землей, сотрясая ее всю до ндръ, будто падающими невидимо облаками, что обращаютъ порою въ прахъ вковые лса и каменные города.
Такъ было и въ Устиномъ Яр! По всмъ хатамъ угрюмо сидли у себя молодцы или сходились въ уголкахъ поселка, за плетнями, и тихо перешептывались, — что-то другъ другу сообщая въ недоумніи или въ ожиданіи. Большинство устинцевъ высматривали скоре смущенно, чмъ злобно…
Какая-то бда стряслась, видно, на поселк разбойномъ; а бда та была — что атаманъ сидитъ у себя безвыходно… Эсаулъ Орликъ тоже не кажетъ носу изъ своей хаты и томится… «князь», или дядька Ефремычъ, ходитъ суровый и ни на что не отвчаетъ, только рукой машетъ, какъ бы говоря: «Ну, васъ! не надо васъ!» Сибирный Малина на что крпокъ, а свалился все-таки съ ногъ отъ прострла, не осилилъ раны… онъ только одно повторяетъ тмъ, кто къ нему навдается:
— Атаманъ былъ, да сплылъ! Былъ и эсаулъ! Кто поглупе — сиди да жди здсь Сибири, а кто прытче — уходи, покуда время… Куда? На вс четыре втра! Съ ноздрями да безъ литеръ — везд дорога!
Устинцы не знали, что подумать ни про атамана, ни про эсаула, но чуяли, что надо ждать чего-то и ждали въ молчаніи такъ же, какъ порою, притаясь, ждетъ грозы природа.
Немного воды утекло за это время, а въ поселк многое перемнилось. Многихъ уже не досчитывались устинцы изъ давнишнихъ своихъ… Петрыню Іуду казнили, лихой Измаилъ былъ убитъ, Соврасъ захваченъ солдатами, Ванька Черный померъ отъ раны, Кипрусъ и не охнулъ-упалъ… Малина чуть живъ… Одинъ Ванька Лысый, хоть и раненый, а справился и цлъ. За то на диво всмъ уже три дня, какъ мордовка Ордунья пропала безъ всти; она ушла, бросила Устинъ Яръ; а это худо — бабушка Ордунья бывалый человкъ; она всегда сказывала: коли придетъ конецъ устиному атаманству въ Яр — я загодя уйду. И вотъ ея нту!
Стало, конецъ!..XVII
Давно уже весь поселокъ спалъ крпко. А въ горницахъ дома, у развалины, все еще былъ, какъ всегда въ это время, свтъ… Атаманъ и капралъ сидли за столомъ; остатки ужина были не прибраны и, судя по нимъ, видно было, что пища атамана измнилась за это время. Видно, онъ ничего не жаллъ для своего гостя-плнника. Все, что было въ погреб, въ клтяхъ, въ саду и огород, и что нашлось на блян богатаго купца, и что сохранилось отъ прежней добычи — отъ курицы и баранины до огородныхъ овощей, отъ арбузовъ и яблоковъ до орховъ и пряниковъ — все было тутъ; а въ придачу ко всему подана бутылка романеи изъ полдюжины тхъ, что когда-то, чуть не годъ назадъ, были найдены въ тарантас убитаго прозжаго и сохранялись у атамана въ погреб на случай чьей-либо хворости. Вино роспилъ капралъ и слегка повеселлъ, заставивъ и атамана выпить стаканчикъ. Уст тоже ударило въ голову съ непривычки, и съ румянымъ лицомъ, блестящимъ взоромъ, она боле смло глядла въ лицо молодого капрала и, словно околдованная впивалась глазами въ него. Но не вино, а его каждый взглядъ, каждое слово, каждая усмшка красивыхъ губъ, каждое тихое и мягкое движеніе блыхъ рукъ — вотъ что давно, изо дня въ день, опьяняло до потери разума молодую казачку, вотъ отъ чего горла она какъ въ огн, глядла и усмхалась будто сквозь туманъ колдовства и тайныхъ чаръ кудесника. Такъ засиживались они всякій вечеръ; онъ говорилъ, она слушала. Такъ было и теперь. Но сегодня она будто ждала чего-то. Она не уходила къ себ въ горницу и не собиралась даже уходить, хотя на двор было давно уже за полночь. Но чего-жь ждала она мыслью, сердцемъ, всмъ существомъ своимъ? Она сама не знала!.. Ей хотлось ужъ давно, а сегодня сильне, чмъ когда-либо, — сознаться, сознаться; хотлось крикнуть ему:
— Какой я парень-атаманъ! Я двица, казачка я съ Дому! И я помираю, люблю тебя!
Устя сидла въ одной красной рубах, снявъ свою турецкую куртку, которая всегда хитро скрывала ея женскій станъ и грудь.
Капралъ, какъ всегда, всякій вечеръ, сидлъ передъ ней на лавк за столомъ, тоже сбросивъ камзолъ и кафтанъ, въ одной распахнутой шелковой рубах. На блой, какъ снгъ, груди его, на золотой цпочк сіялъ въ лучахъ свчи цнный образокъ — благословеніе матери.
Онъ разсказывалъ опять въ сотый разъ атаману о себ, о родныхъ, о богатой усадьб ихъ, объ его жизни въ город, о намстник и о мечтаньяхъ по служб… обо всемъ говорилъ, будто напвалъ онъ, что только на умъ приходило… а она слушала, мля!..
И другой міръ широко разверзался предъ Устей, видвшей лишь красноярскую станицу, да ростовскій острогъ, да грязныя астраханскія улицы съ калмыками и пылью вонючей на всемъ.
На этотъ разъ капралъ разсказывалъ, какъ веселится дворянство въ Саратов по домамъ и въ «редут». Плохо поняла Устя и переспрашивала. Засцкій сталъ объяснять атаману, что такое «редутъ», гд собирается одно дворянство, пляшетъ подъ музыку или играетъ въ карты. Все горитъ въ огняхъ; барыни и двицы, въ блыхъ башмакахъ, танцуютъ въ пудреныхъ парикахъ съ голыми руками и плечами.
— Съ голыми плечами?! ахнувъ, вопросила Устя.
— Такъ полагается! Когда създъ большой и гостей всякихъ много, барыни должны быть съ голой грудью, объяснилъ Засцкій.
— Что ты! Да коли много народу, тутъ-то и не оголять себя! Срамота вдь это. Это ты меня морочишь, ради смху.
Капралъ разсмялся весело.
— Такъ полагается. Ей-ей. Оно красиве. Особливо для молодыхъ двицъ. Мы для параду надваемъ новое платье и парики получше… А барыни и барышни платья легкія и красивыя изъ всякихъ атласовъ съ шитьемъ дорогимъ, шелками и золотомъ. И равно для параду плечи и грудь оголяютъ, сзади и спереди вотъ до сихъ поръ открыто! показалъ онъ на себ.
— Мн бы лучше удавиться, воскликнула Устя порывисто, чмъ дать себя при народ оголить, чтобъ чужіе люди видли голое тло. Да, избави Богъ, ни за какія деньги…
— Да вдь не мы… это двицы такъ… Ты бы, встимо, не могъ. Это была бы и впрямь срамота; а женскій полъ завсегда такъ длаетъ, и обычай этотъ еще при цар Горох, какъ сказывается, былъ на свт.
— Съ голой грудью? На народ! качала Устя головой.
— Ахъ, Господи! Да не вся же грудь открыта; ты меня, атаманъ, все не понимаешь.