Проза

В его голосе не было печали — одна озадаченность. Петер был самый старший в приюте, озлобленный старик четырнадцати лет, немец, который помнил своих родителей и братьев и сестер и дом и войну и всякую еду, которую Джо и представить себе не мог. Петер казался Джо сверхчеловеком, как некто, побывавший…

Он недовольно скривил узкие губы и сказал: — Послушай-ка, Ефан, один сон, который привиделся мне недавно, после того, как я принес жертвы и курения в Гаваоне. — Повернувшись к дееписателю Иосафату, сыну Ахилуда, и писцам Елихорефу и Ахии, сыновьям Сивы, он добавил: — Слушайте и вы, ибо сну этому надлежит…

Медленно вернулся он к себе в палатку, бросился на постель и ясно, в темноте, увидел как бы остановившуюся в воздухе пулю, ту самую, которую призывал всем сердцем. Неясный свет, напоминающий фосфорическое свечение, окружал ее. Это была обыкновенная, коническая пуля штуцеров Консидье, – вооружение неприятеля.…

Странно все это. Тот же мост, по которому я шел три года назад. С другой женщиной. Стекло. Всегда стекло было между нами. Губами – с обеих сторон, мучительными ладонями по стеклу. В дожде, в морозных узорах, в слепящем солнце, сыпящемся осколками. В том ребенке меж нами. Я, она и стекло, и еще тот, третий,…

Уголком глаза я слежу за юным Сафи, поденным рабочим, который в наглую строит мне глазки, забравшись на мой же трактор. Ему всего тридцать, и он точно думает о бабле, заигрывая со мной, придурок безграмотный. Не о моем, конечно, бабле, а о тех деньгах, что оставил мне Дрисс нотариальным актом от августа…

Я кратко записал то, что он говорил. Когда он умолк, я поднял голову и увидел, что он вдруг медленно накренился, прикрыв глаза рукой. Спустя несколько мгновений он уже был без сознания, дыхание его стало тяжелым и учащенным, он что-то бормотал. Зрачки у него расширились, точно от ужаса, конечности свело…

А потом затишье стало таким полным, что «Гладиаторы» один за другим отправлялись в Гелиополис для ремонта. Летчик перегонял свою машину летом в Гелиополис и, пока его самолет был в ремонте, проводил два-три дня в отпуске в Каире; затем перегонял машину обратно в эскадрилью. Так обстояло дело в конце…

– Шпенглер, – повторил Юрий. – А как книга называется? – Неизвестно. Я ж говорю, она еще не вышла. Это была машинопись первых глав. Через Швейцарию провезли. – Надо запомнить, – пробормотал Николай и тут же опять начисто забыл немецкую фамилию – зато прочно запомнил совершенно бессмысленное слово…

- Сережа!.. - обратилась Александра Григорьевна к сыну. - Отчего ты Пашу не занимаешь?.. Поди, покажи ему на пруду, как рыбки по звонку выходят... Soyez donc aimable! [120] - прибавила она по-французски. Сережа нехотя встал, повытянулся немного и с прежней полуулыбкой подошел к Паше. - Пойдемте!…

Ниже публикуются отрывки из дневника Е. Л. Шварца. И дневники, и телефонные книжки хранятся в составе фонда Е. Л. Шварца в Центральном государственном архиве литературы и искусства СССР. В Ленинградском отделении издательства "Советский писатель" готовится к выходу книга Е. Шварца "Живу беспокойно...",…

Его заставили надеть рейтузы, хотя он их ненавидел, считая, что в рейтузах он больше похож на девчонку. Поверх велели натянуть мрачные грубые штаны до колен. Повоевав с домашними, он, захватив пистолет, вышел на крыльцо и сразу увидел в отдалении ватагу дворовых знакомых. Предводительствовал невысокий…

- Я же написала в квитанции - Толстая. Женщина перестает считать наволочки. - Толстой - это кто, Горький? Ее начитанная напарница выходит ко мне из-за перегородки. - Скажите, а правда, что Алексей Толстой - это псевдоним? Как его на самом деле звали? Мне хочется ответить: "Настоящая фамилия…

- Да что вы, ребята?! Да что?... К нему потянулись руки, стали комкать одежду - а он все бубнил: - Да что вы?... Да это ж не я... Лешка Фильку не трогал. Пальцы как будто примерзли к ладоням, и даже бы если б хотел... Но и жалости не было. Было что-то другое: будто голова и грудная клетка превратились…

Но табуретка заскрипела, и Фуллер превратился в центр всей солнечной системы для всех посетителей кафе – и особенно для Сюзанны. Время остановилось, выжидая, пока Фуллер не объяснит, почему на его каменном лице истого янки застыло такое негодование. Фуллер чувствовал, что физиономия у него горит раскаленной…

- Ну, Джо, хахаха, я себя такой дурой чувствую. Вы знаете, зачем я звоню? - Видели мое объявление? - Я имею в виду, хахаха, что с вами такое? Вы что, женщину найти не можете? - Полагаю, что нет, Эдна. Скажите мне, где они все? - Женщины? - Да. - О, да везде, знаете ли. - Где? Скажите…

В прежнее время, когда орочи кочевали вдоль берегов таежных рек, целой семье с ее небогатым скарбом вполне хватало одной ульмагды, чтобы перебраться на новое место. Однако выбрать в тайге тополь, годный под ульмагду, не так-то просто; для нее, по словам Быхиньки, требуется не очень старое дерево со здоровой…

- Спасибо! - поблагодарил Бедиа. Геронтий выждал, пока выпитое вино добралось до желудка, потом воздел к небу руки и глаза. - Стыд и срам тебе, Бедиа Чиквани!.. Боже мой, пошло насмарку мое месячное лечение в Карловых Варах!.. - Ты что, белены объелся, Геронтий Цанава? - насторожился Бедиа. -…

Вот, значит, как обстояло дело. Мэтт говорил, они потом прикинули, и вышло: Сьюзен было тринадцать, не больше, когда миссис Берчетт ей задала трепку, чтоб краситься было неповадно; в тот год, он говорил, им частенько случалось видеть, как ода слоняется с двумя-тремя другими девчонками хихикают, пересмеиваются,…

Иначе судила судьба! В последние годы прошлого столетия, когда Екатерина, солнце этого полного, пышного века, согревшее всю Русь материнской любовью, нежной, женской, склонялось к западу и садилось в красные тучи, - Устинья с удивлением стала замечать, что Иван Сергеевича чаще не бывает дома, что…

- Мне не нравится в Лондоне. Мне нравится здесь, и в Кэттоне, и дома очень нравится, и я люблю Пендридни... и... и мне нравится Рэйвеншем. - Я слышал, его светлость собирается по дороге заехать в Рэйвеншем. - Ой! Он увидит прабабушку. Уильям... - А вот и мисс Уоллес. В дверях стояла невзрачная…