Золотые росы
Шрифт:
– Помню, - кивает Ленька и смотрит на меня округлившимися от страха глазами.
Потом мы оба, как по команде, задираем носы кверху и начинаем изучать бревенчатую стену нашего дома. Где-то здесь притаилась та волшебная дырочка, через которую можно заглянуть к нам прямо на печь.
– Смотри-ка, что это?
– шепчет Ленька.
Скосив глаза из-под платка, который все время сползает мне на лоб и мешает смотреть, я вижу слева какую-то пристройку, прижавшуюся к завьюженной стене нашего дома.
Подойдя ближе, мы видим, что это маленький дощатый коридор с крылечком.
– Пойдем?
–
– Капустой пахнет, - потянув носом, говорит Ленька.
Я еще стою на крыльце, а Ленька, осмелев, шагает через порожек.
– Апчхи!
– раздается вдруг где-то совсем рядом.
Мы с Ленькой бросаемся наутек. По дороге кто-то из нас задевает старое жестяное ведро, и оно с грохотом катится по лестнице. Пересчитав ступеньки, мы растягиваемся возле крыльца: я, ведро и Ленька. Ведро осталось лежать, а мы с Ленькой тотчас вскочили на ноги, собираясь улизнуть на нашу солнечную сторону, как вдруг услышали смех. Поправив платок, который закрывал от меня полсвета, я увидела высокую тоненькую девушку в кожушке и белом шерстяном платке. Глядя на нас, она весело смеялась. Мы тоже заулыбались.
– Целы?
– спросила девушка, отряхивая смущенного Леньку от снега. Ой, дедуся, здорово же ты их напугал!
– воскликнула она вдруг.
Я обернулась и увидела на крылечке деда в наброшенном на плечи полушубке и с кисетом в руках. Он открыл рот, прижмурил глаза и громко чихнул.
– Разве я такой грозный, а?
– спросил он, взглянув на нас добрыми, выгоревшими голубыми глазами.
– Да нет, - солидно сказал уже оправившийся от смущения Ленька, просто... мы еще с вами не знакомы...
– Ну, так пошли в хату знакомиться, - сказал дед весело.
"Хата" оказалась небольшой комнатушкой, чуть побольше коридорчика, а веселый дед - колхозным сторожем. Он рассказал нам, что его все просто зовут дед Сашка и что ночью он сторожит, а днем спит.
– А это моя внучка Устенька, тоже колхозница, - сказал дед Сашка, показывая на девушку.
Устенька была больше похожа на снегурочку. У нее под белым платком оказались две толстых темных косы с кудрявыми завитушками на концах. Веселые глаза с пушистыми ресницами так и искрились, и она поминутно улыбалась, сверкая белыми, как сахар, зубами. Мы с Ленькой, сидя на лавке, смотрели на нее во все глаза. Быстро двигаясь по комнате, она смахнула со скамьи какую-то соринку, заглянула в печь.
– Ты ел, дедуся?
– спросила она и, обернувшись к нам, сказала: - А гостей чем будем угощать?
Дед Сашка прищурил один глаз, заглянул в печь.
– Пирогов у нас нонче нет, а картошку я почти всю съел, так что извиняйте...
– Мы сыты, - поспешила заверить я, зная Ленькину повадку угощаться при каждом удобном случае.
– Ну, гостей не спрашивают, сыты они али нет... Так вот, ежели желаете, могу угостить вас моченой брусникой, - сказал дед Сашка.
Пока мы с Ленькой угощались брусникой, Устенька, наскоро перекусив, начала одеваться.
– Ну, я побежала, дедуся, - сказала она.
Мы тоже собрались уходить.
– А... ты куда пойдешь?
– спросила я Устеньку, когда мы вышли на улицу.
– На работу, - сказала Устенька, - лен трепать.
–
Как это "трепать"?– не поняла я.
– Пойдем, посмотрите, если охота, - предложила она.
Мы с Ленькой нерешительно переглянулись.
– А далеко?
– спросила я.
– Вон в тот овин, - показала она на длинный сарай за оврагом.
– Там у нас весело.
– Пошли!
– решительно сказал Ленька, поправляя съехавшую на нос шапку...
Сунув головы в полуоткрытую дверь овина, мы попятились назад. На куче льна, окруженный женщинами, сидел наш отец и читал вслух газету.
– Все равно пошли, - шепнул Ленька.
Отец нас, казалось, не заметил, и мы, прячась за Устеньку, благополучно пробрались в дальний угол. Возле стенки лежали бурые снопы льна, тут же возвышалась огромная груда седой кудели.
– Устенька, а как ее делают?
– спросила я.
Устенька взяла пучок льна, подняла с пола деревянную лопатку и, держа лен на весу, начала его сечь. Со льна посыпалась ломкая труха, и через несколько минут в руках у Устеньки был мягкий, шелковистый пучок волокна.
– Ой, да это же совсем просто! Я тоже так могу, - воскликнула я.
Устенька с улыбкой протянула мне лопатку. Я взяла пучок льна и что есть силы начала его колотить. Мне уже стало жарко, а волокно не получалось. Лопатка выскальзывала из рук, лен больно хлестал меня по лицу.
– Лопатка тяжелая, - сказала Устенька. Она ушла поискать лопатку полегче, а мы с Ленькой стояли и с опаской поглядывали на отца. Он уже кончил читать и, складывая газету, сказал:
– Может, что кому не ясно, спрашивайте...
– Да вроде все ясно, - за всех ответила Зинкина мать.
– Ну, раз вопросов ко мне нет, можете работать, - сказал отец, подымаясь.
– У меня один вопрос, если можно, - вдруг смущенно сказала Устенька. Вот... Орлика поймали и в крепость засадили... А дальше что, выбрался он оттуда или нет?
Мы с Ленькой рты разинули: откуда она знает про Орлика? Отец тоже удивленно поднял брови и почему-то нахмурился. Женщины стояли и выжидательно смотрели на него. И вдруг он улыбнулся и весело сказал:
– Убежал Орлик. Скоро к нам в колхоз приедет - невесту себе выбирать...
Девушки засмеялись. Отец зашагал к выходу, бросив нам на ходу:
– Пошли домой, команда.
Мы с Ленькой переглянулись: "Заметил все-таки, а казалось, и не смотрел даже..." В дверях я обернулась. Женщины, стоя кружком, проворно трепали лен. Среди них я не сразу узнала Устеньку. Свой белый платок она сняла и теперь стояла до самых бровей повязанная пестрой косынкой. Быстро и ловко мелькали ее маленькие руки. Вздохнув, я поплелась за отцом. Мы шли и молчали. Отец тоже молчал.
– А почему ты нас не ругаешь?
– спросил вдруг Ленька.
Отец приостановился и, пряча улыбку, сказал:
– А я думаю, что вам дома достанется...
Дома, как и предсказывал отец, нам порядком влетело. Мама сказала, что вообще не будет нас пускать во двор, пока не поправимся окончательно, а бабушка разворчалась на целый день. Пришлось беспрекословно ложиться спать после обеда. Вечером мы с Ленькой залезли на печь. Я первым делом решила отыскать ту дырочку, из-за которой было столько недоразумений.