Золотые рельсы
Шрифт:
— Джесси соображает.
За исключением того случая, когда он дал мне ту проклятую монету.
Словно подслушав мои мысли, Кэти добавила:
— Почти всегда.
Я не успеваю сойти с крыльца, как Вон догоняет меня.
— Стой! Я хочу поговорить о вчерашнем деле.
— Я же сказал тебе, мне надо подумать.
— Не об этом. Когда я упомянула твои принципы и последние годы, ты велел спросить тебя. Вот я и спрашиваю.
Я
— Я делал много плохого, Вон. Я не участвовал в самом худшем, но стоять, смотреть и ничего не делать — это не оправдание. Так что правда в том, что у меня, может, и не бог весть какие принципы, но такой жизни я не хотел. Я попытался сбежать однажды, всего несколько недель спустя после того, как Босс заклеймил меня и силой затащил в банду. Больше не пытался.
— Что же случилось?
— Почему это тебя волнует?
— Для того, чтобы писать о тебе статью в газету, мне нужно знать факты.
На ней бежевое платье, должно быть, она взяла его у Кэти, оно чистое и немного длинновато ей. На плечах у нее одеяло — утро выдалось холодное. Она склонила голову набок, волосы растрепались, и выглядит она вполне искренней, но мне кажется, что все же не до конца. У меня такое чувство, словно она хочет покопаться в моих ранах, чтобы посмотреть, как я истекаю кровью, а не для того, чтобы их вылечить. Вполне могу представить, как она напишет обо мне, чтобы стать настоящим репортером, а потом сдаст меня властям.
Но, вопреки здравому смыслу, я поддаюсь. В кои-то веки кто-то хочет выслушать меня — вдруг произойдет чудо и после этого разговора на душе у меня станет легче, как у грешника после исповеди.
— В первые дни в банде Босс подробно расспрашивал меня о семье, — начинаю я. — Он хотел знать обо мне все до малейших деталей. Я все ему рассказал, боялся того, что может случиться, если я этого не сделаю, а когда впервые попытался сбежать, то пожалел, что хотя бы чуть-чуть не приврал.
— О чем ты?
— Мы были недалеко от Юмы. — Она встрепенулась при упоминании о доме. — Большинство парней отправились в бордель, Босс купил девицу и для меня. Я выпрыгнул в окно ее комнаты, уверенный, что это лучшее время для побега, потому что все парни заняты и им не до меня. Я не знал, что одна из шлюх стукнет Боссу. Не проехал я и трех миль на север, как он нагнал меня. Он меня тогда сильно избил. У меня до сих пор на носу шишка в том месте, где он сросся неправильно. — Я машинально тянусь к носу и вспоминаю, что он распух после того, как Кэти саданула меня прикладом.
— Итак, тебя избили. — Вон пожимает плечами, словно ей доводилось такое пережить и она знает, каково это, когда Лютер Роуз неистово лупит тебя без продыху и на теле не остается ни одного живого места, куда бы он не заехал кулаком.
— Больше ты не пытался?
— Собирался, но Диас в тот же день исчез и вернулся спустя неделю-другую. Когда я спросил его, где он был, он ответил, что Босс посылал его навестить
в Ла-Пасе мою мать. Она работает в борделе.Тут Вон побледнела:
— Он ее убил?
— Нет. Зачем убивать кого-то, кто нужен, чтобы держать другого в узде? Тебе должно быть это знакомо, ведь твой дядя так же поступает с тобой и с твоей матерью. — Я иду в дальний угол конюшни, где в пустом стойле свален инвентарь. Наклоняюсь и роюсь в ящике в поисках того, из чего можно сделать ловушку или силки. За моей спиной слышен шелест платья Вон.
— Что же произошло? — она спрашивает требовательно, но и озабоченно.
— Диас навестил мою мать и отрезал ей мизинец.
— Может, он солгал?
— Он отдал его мне, завернув в носовой платок, и сказал, что, если я снова попытаюсь бежать, Босс пошлет кого-то другого, и он отрубит ей два пальца, потом три и так далее. — Я смотрю на Вон. Она прижала руку ко рту. — Наверно, нельзя быть уверенным, что это и вправду был ее палец, но я не хотел так рисковать. Так что до Викенберга я оставался с ними. Не было смысла бежать до тех пор, пока я не был уверен, что смогу скрыться. Пока я прячусь, моя мать в безопасности. Я знаю Босса. Он ничего ей не сделает, пока меня нет. Но если он меня поймает, это будет ужасно.
— Господи Иисусе, — бормочет она, — прости.
— Слушай, я рассказываю это не для того, чтоб ты меня жалела. Я рассказал потому, что ты спросила. Тебе лучше держаться от меня подальше. Найди кого-то другого припугнуть дядюшку. Поверь мне, я не стою того, потому что я проклят. Всем, кто оказывается у меня на пути, приходится несладко. Я залягу на дно на несколько недель, а потом уеду с Территории куда-нибудь, где меня не найдут.
— Так, значит, ты отказываешься? Уедешь, и мне придется самой управляться с дядей?
— Твой дядя твоя проблема. У меня своих полно.
— Это непостижимо, — говорит она.
Я подбираю веревку и вскакиваю на моги.
— А ты-то святая, что ли? Хочешь нанять Малыша Роуза, чтобы он угрожал члену твоей семьи и, может быть, даже убил его! Хватит разгребать грязь чужими руками! Убей его сама, Вон. И не думай, что я буду чувствовать вину, что не помог. Я с трудом открываю по утрам глаза. Я ненавижу себя за то, что стал таким, ненавижу! Так что какая-то избалованная городская кривляка и святоша не заставит меня чувствовать себя еще хуже.
Я стремительно ухожу, пока она не начала меня оскорблять. Знаю, не нужно было ей рассказывать о матери, также как когда-то Боссу. Тайны, словно пули, любят тишину и темноту. Люди только говорят, что нужно облегчить душу и готовы разделить с тобой эту ношу, а на деле они заряжают этим свое оружие, чтобы при случае в тебя же и выстрелить.
Я ставлю одну ловушку у ручья, питающего пруд с водой, поворачиваюсь спиной к дому и карабкаюсь вверх по скалистому склону позади него.