Чтение онлайн

Тогда я сдвинулась по скамейке к противоположному окну и посмотрела туда. Вроде тихо и никого нет. Я собиралась вылезти и убежать, но тут кто-то прыгнул на козлы — дилижанс прямо затрясся. А потом лошади резко рванули с места, и я, едва удержавшись на сиденье, стала кричать, колотя по стенке:

— Эй! Минуту!

Но возница меня не слышал. Он неожиданно резко свернул куда-то. Меня отбросило к противоположной стенке. Головой я сильно ударилась об угол оконной рамы. Перед глазами все поплыло…

Потом, помню, пришла в себя — голова болит, рука неудобно вывернута, перед глазами крутится какая-то муть — попыталась сесть и не смогла. Такая тяжесть навалилась! Полежала немного и заснула

под убаюкивающее покачивание дилижанса.

Окончательно я просыпаюсь от того, что во рту у меня пересохло, а к языку липнет ткань. Это шейный платок — кляп. Руки связаны полосками кожи так крепко, что занемели. Я поднимаю их к лицу, но вытащить проклятый кляп никак не получается. Он надежно закреплен, а руки дрожат и почти не повинуются.

— Эй! Развяжите меня! Выпустите!

Из-за кляпа мои крики плохо слышны и слов явно не разобрать. Дилижанс едет вперед, подпрыгивая и кренясь в колеях дороги. Я придвигаюсь к окну. Шторы порваны в клочья, и внутрь задувает холодный вечерний ветер. Пейзаж снаружи неприветлив: каменистые склоны, гигантские цереусы [4] и сухой низкий кустарник.

— Эй! — кричу я снова, но никто не отвечает.

Лошади не замедляют бег.

Тут я понимаю, что тот, кто связал меня, мог пустить упряжку без кучера, чтобы лошади везли меня в горы навстречу смерти.

Я кричу громче, стучу локтем по стене экипажа и толкаю ногами дверь. В надежде, что меня услышат люди, проезжающие мимо, я снова кричу и стучу так громко, как только могу, пока окончательно не выбиваюсь из сил.

Вдруг лошади неожиданно останавливаются. Кто-то спрыгивает с козел, отчего экипаж покачнулся. Все это время, пока я была внутри, кто-то управлял экипажем. Он связал меня, заткнул рот кляпом и бросил здесь замерзать без сознания, в крови. Это мог сделать тот, кому нечего терять, человек, которого ищут, — один из банды «Всадники розы».

Мне нужно было стрелять из отцовского пистолета, как только дилижанс тронулся с места в Викенберге, прицелиться в сторону козел и выпустить всю обойму. Я обыскиваю сиденья и пол, но пистолет исчез.

В окне мелькает тень. Я отодвигаюсь назад и, как только дверь начинает открываться, толкаю ее связанными ногами изо всех сил. Дверь распахивается и попадает похитителю в челюсть. Он отшатывается, чертыхаясь.

— Помогите! — кричу я в никуда, но из-за кляпа во рту выходит очень тихо. Я подползаю к двери и замираю, видя перед собой ствол отцовского пистолета. Этот дьявол забрал мой кольт.

— Замолчи! — кричит он. Поверх ствола я смотрю в глаза Малыша Роуза. Его загорелое лицо покраснело от злости или от холодного ветра. Я вижу прищуренные глаза, щеки в ссадинах и злобно перекошенный рот. — Я мог давно тебя пристрелить, но не стал. Хочешь, чтобы я передумал?

В пустых глазах мелькнул гнев. Лучше не испытывать его терпения. Он как горящий фитиль, ему ничего не стоит спустить курок и прикончить меня.

Малыш Роуза встает на ступеньку, загораживая свет и закрыв собой весь дверной проем. Он вдвое крупнее меня. Я поспешно отодвигаюсь, упираясь спиной в заднюю стенку дилижанса.

— Только посмей меня тронуть! — говорю я сквозь кляп. Но он протягивает руку и, потянув сзади за платок, освобождает мне рот.

Едва платок падает, я плюю ему в лицо, точнее, пытаюсь. У меня слишком пересохло во рту, но он все равно отшатывается.

— Убирайся! — Голос предательски дрожит, а так хотелось бы свирепо рявкнуть. Я чувствую

себя мышью, загнанной в угол, и не могу сдержать нервный озноб.

Малыш Роуза выуживает из заднего кармана чистый платок и хочет вытереть мне лицо, будто у него добрые намерения и он — не тот бездушный зверь, который убил целую семью: повесил двух женщин и застрелил семилетнего ребенка.

Стоит его руке приблизиться, я делаю единственное, что приходит в голову — щелкаю зубами, как собака, готовая вцепиться ему в палец.

— Чудно! — Малыш отдергивает руку. — Езжай дальше в крови. Мне все равно.

Он выходит из дилижанса, оставив кляп висеть у меня под подбородком.

— Отпусти меня!

— Не могу, — отвечает он.

— Мы посреди прерии. У меня нет оружия. Я не могу пустить людей по твоему следу. Просто оставь меня здесь и уезжай.

— Нет.

Я вижу отцовский кольт. Малыш Роуза засунул его за пояс, будто это его собственный пистолет, который всегда принадлежал ему. Я вспоминаю оставленный в Викенберге чемодан, мои жемчужные сережки, теплые перчатки и зимний жакет. Вещи, которых касались руки моего отца, память о нем — все пропало. Теперь я потеряла и отцовский кольт, его отобрал этот разбойник.

— Верни мне пистолет, — говорю я, уставившись на кольт.

Малыш Роуза усмехается:

— Чтобы ты меня пристрелила? Не выйдет.

— Можешь вынуть патроны, но он не твой.

— Теперь он мой и останется у меня.

— Ублюдок.

— Меня называли и похуже, мисс. Так вы не заставите меня вернуть пистолет.

С этими словами он захлопывает дверь.

Я не сказал ей, что это правда. Я — незаконнорожденный сын шлюхи. Когда я родился, она еще не торговала собой, но и не была замужем за отцом. В те годы (я был слишком мал, чтобы помнить это), по маминым словам, мы жили неплохо, пока отец не пристрастился к виски. Мама тогда ушла, прихватив меня. Она делала что могла, чтобы обеспечить нам кров, и в конце концов оказалась в борделе. Я смутно помню нашу жизнь там: как учился читать и писать в нашей холодной комнате, как она стригла меня над раковиной, как я спал, свернувшись калачиком на тонком матрасе. Сейчас это грустные воспоминания, но тогда все это не казалось мне ни постыдным, ни печальным.

Как-то раз за нами явился отец. Он заявил, что бордель — не место для ребенка, и предложил матери замужество, но она отказалась. Он не пожелал жениться на ней, когда она забеременела, а теперь, думаю, поняла, каким он становился чудовищем, гораздо раньше меня. Наверно, она решила, что лучше жить по своему разумению, чем связать свою жизнь с человеком, который пил столько виски, сколько весил сам, да колотил всех, кто подвернется под руку. К несчастью, хозяин борделя не хотел видеть детей в своем заведении и, вырвав меня из рук матери, отдал к отцу.

Мне было запрещено видеться с ней, но разрешалось писать.

Той ночью, когда я убежал в Ла-Пас, я сначала направился в тот бордель. И заплатил за свидание с ней просто для того, чтобы она увидела наконец мое повзрослевшее лицо, а не подпись, которую я выводил на своих письмах. Я пообещал ей, что вернусь, когда заработаю достаточно, чтобы ей больше никогда не приходилось этим заниматься.

Никогда не забуду ее ответ. На ней было все то же заношенное платье, на плечах шаль, волосы подколоты с одной стороны, с другой прикрывают подбитый глаз. Она взглянула мне в глаза и сказала: «Рада видеть тебя, Риз, мой мальчик. Но послушай меня: я не нуждаюсь в твоей помощи и прекрасно могу о себе позаботиться. А теперь иди куда хочешь, не мешай мне зарабатывать деньги».