Золотой ретривер
Шрифт:
Вот уже около десяти длинных часов с кабинета доносятся прерывистые крики, скрывающимися либо за кратковременной тишиной, либо за громкими указаниями врача, уставшего не меньше, нежели женщина, лежавшая на акушерской кровати. Врач давно решился делать кесарево сечение, но медсестры, сменявшие друг друга в долгом ожидании, пытались всеми способами отказать его от затеи. Это были первые роды представительницы женского пола, а потому это и являлось одной с причин этих «долгоиграющих» родов. Доносился разозленный, уставший и одновеменно взволнованый голос акушера.
— Знаете что?! Это уже вовсе не смешно! Или мы жертвуем жизнью ребенка, или же делаем кесарево! Сестра, прошу инструменты!
Повинуясь наказам врача, одна из сестер потянулась за подносом с «экстримальными»
В коридоре уже несколько часов ждали и общались близкие для «мученицы» люди. Здесь были ее родители, сестра, два двоюродных брата, лучшая подруга. Отец новорожденного не присутсвовал. Даже тогда эта сука умудрилась бросить первенца в сложный момент. К чертям его! Было бы ущербным помногу думать о его предательствах.
Беременной уже вставляли катетер в мочевой пузырь, дабы облегчить сокращения матки, так как пустой мочевой пузырь не будет давить на нее. После хирург делал разрез на брюшной полости над лобком. Если бы вразумительный человек не знал, что так будет лучше и для матери, и для младенца, то скорее всего подумал, что это изощренный древнеиндейский способ жертвоприношения. Зрелище жуткое настолько, что будь кто–нибудь другой на месте врача, руководившего этими качелями, то начал бы либо блевать на месте, либо падать в обморок от сильного головокружения и помутнения сознания. Хирург берет нежно в руку мочевой пузырь, как плюшевого медвеженка, которого он подарит засранцу не желающему лезть наружу, и немного отодвигает его в сторону.
Позже врач разрезает матку и вскрывает плодный пузырь. Наконец–то отчетливо виден малыш. Хирург достает его и пересекает пуповину, после чего показывает тельце матери. Женщина настолько уставшая, что не знает как ей быть — радоваться или же не напрягать мышцы лица, которые могли лишь выдавить кислую циничную улыбку. Врач поздравил женщину, которую клонило в сон от наркоза.
Руки врача взялись за специальные нити с викрилового материала, а также несколько игл и ножницы, и начали сшивать «место ранения». Когда врач закончил заниматся своей дивной работой, через некоторое время толпе ожидавших было позволено войти, дабы воочию узреть новорожденного, который никак не умолкал от того, что его легкие привыкли к плаценте и у них еще не было опыта использования полноценного кислорода. Все физиономии выражали радость, равнодушие и удивление вперемешку, такое себе изобразительно–эмоциональное оливье. Все внимание было обращено к голому и лысому инопланетянину. Его голосовые связки все отказывались умолкать, а глаза были прикрыты. Сложно верить в то, что к человеку, который еще ни черта не сделал, не имеет власти, связей и денег, может быть обращено внимание десятка людей.
— Отец скоро приедет? — спросил у всех, кто мог его слышать, один из двоюродных братьев новоиспеченной матери. В ответ отдавался лишь противные вопли малыша и возгласы женской половины:
— Какой он милый!
— Весь в своего папу, а глаза мамины! Надо же такое!
— Вот он — достойный наследник нашего рода! Я так щаслива!
И плевать, что они еще не знали его судьбу. Но все в него верили, на него надеялись. Кто знал, что он мог бы стать президентом всея страны, гениальным фармацевтом, который изобретет волшебную вакцину от всех напастей, обладателем четырех «Гремми» и трьох золотых статуэток в 33 сантиметра длиной, а также Нобелевской Премии. Но этому было не суждено случится. Мать мальчика уже спала крепким сном, который было нелегко прервать, хотя никто и не пытался, ибо все знали, что, во–первых — ей нужен хотя бы кратковременный отдых, во–вторых — ее после этого наркоза хрен разбудишь.
Спустя несколько мимолетных минут на запястье младенца красовалась повязка с клеймом, на которой было сказано лишь имя новорожденного — «Марк», а также дата рождения. Имя Марк было ранее единогласно принято семьей родившей, и мать была не против. Малыша хотели назвать в честь его славного дедушки, который должен был его
воспитывать мужчиной, ввиду отсутсвия донора спермы мальчишки. Дед чувствовал, как на его плечи ложится груз ответсвенности, походивший на лавину, сходящую с гор. Но он топил эту лавину, превращяя ее в пресную воду и поил бедных детей Африки, подобно тому, как Иисус превращал воду в вино. Но уже к тому времени у семьи было премного долгов, от чего они через несколько лет забросят аграрный бизнес и станут банкротами. Временная неудача? Нет, просто гребанная слабость и жизнь в глупой стране, где решения принимают люди, которые в течении двух десятков лет не могут выучить государственный язык. Эти депутаты не идиоты, отнюдь. Они приехали с других стран, чтобы строить здесь свою карьеру и денежную империю, а сами гнобятся над страной и ее культурой. Это особая разновидность моральных извращений.Когда мать проснулась, врач дал ей пару–другую указаний на несколько дней для того, чтобы зажили раны и полностью рассосались швы, а также сказал, что день или два ей прийдется побыть в больнице под наблюдением специалистов. Ребенка ей дали подержать на руках, которые были слабы и легонько дрожали. Она шутила, что сейчас упустит его на колени ввиду того, что не чувствовала рук, но волновалась и была счастлива.
— Крошка, ты мне дался с трудом. Не разочаруй меня. — прошептала мать. Если бы ребенок понимал новоявленый для него язык и умел разговаривать или хотя бы жестикулировать, то непременно сказал бы что–то вроде — «Конечно, мам. Я тебя не подведу. Ты будешь мной гордится». Кто–то с кучки людей предложил запечатлеть этот момент на фотографии. Все улыбчивые, или как минимум — не грустные, ибо на их глазах психует их наследие, надежда и вера в лучшее будущее.
Вместо того, чтобы учится задувать торт с одной восковой свечой на вершине, которая уже начала плавится и принимала причудливые образы, испоганивая вкус десерта, малыш слушает, как плачет мать. Он не понимает суть причины по которой с ее глаз льется прозрачная жидкость. Почему она не сюсюкается с мальчишкой в этот праздник? Может ее кто–то обидел? Может быть кто–нибудь забрал ее любимую игрушку?
— Марк! Марк, проснись! Уже семь часов вечера. Я планировал разъехатся по домам к восьми. — услышал голос своего напарника Марк, не утруждая себя приоткрыть глаза. Его товарищ нависал над ним, подобно тяжелой осенней туче, которая вот–вот решится использовать ресурсы, копившие внутри себя.
— И тебе доброго вечера, Ян. Насколько долго я кемарил?
— С обеденного времени. Вообщем, я думаю, что за это время тебе уже успели наснится химические таблицы.
Марк промолчав, принял сидячее положение на диване и начал водить кулаками в области глаз, как ребенок утирает слезы.
— Знаешь что? Я пожалуй поработаю здесь ночью.
— У тебя стены дома плесенью не покрылись?
— Хех, надеюсь, что нет. Я как глупый американский кочевник, которому не сидится на одном месте. Возможно это паталогия, но я в старческие годы больше всего хотел бы поездить по самым отдаленным странам.
— Я это уже от тебя слышал.
— Дело в том, что мне все время кажется, что на соседнем холме трава сочнее, даже если мозг указывает, что это не так.
— ОК! Кстати вкусные пироженки, спасибо.
— И все же твинки мне больше нравяться.
Марк пошел в помещение внутри их «логова», которое служило ванной и туалетом. Он подошел к раковине, сиявшую белизной, не взирая на долговременные и частые отсутствия «хозяев замка», посмотрел в зеркало, высевшее над раковиной и снял линзы, которые носил на протяжении всего дня, и вследсвии этого в глазах было неприятное режущее чувство.
— Ян! Будь послушной зайкой, принеси мне футляр для моих линз! Он лежит на заднем сиденье авто!
— Мне неприятны слова вроде «зайка», «солнышко», «медвеженок». А особенно от тебя.
— Знаю. Потому и говорю это.
Впоследствии Ян приподнес Марку футляр, в который «мистер Блащиковски» положил свои белые опуклые кольца, помещавшиеся на кончике пальца.
— Я уже буду отлучаться. Заодно отведаю мать, мы с ней давненько не виделись. Ты без меня не будешь скучать? — вопрошал Ян.