Золотой ретривер
Шрифт:
— Что бы ты не говорил, но мы команда. До последнего. А сегодня в обеденное время мы хотели кое–что сделать. Вот я и решил тебе напомнить.
— Ты действительно хочешь переться в наш городской аэропорт, ради дешевого ноутбука или каких–то жалких бумаг?
— Стоило бы рискнуть. В общем, если ты хочешь это сделать — встречаемся через час возле терминала B.
— ОК, сегодня мы будем в шоколаде. Не забудь взять сумку. До встречи.
Одевшись, забрав телефон и кошелек, попрощавшись с горничной и коридорным, которого он встретил, когда шел к выходу, Марк увидел около выхода такси, которое он заказал после разговора с Яном. Эта была Toyota, раскрашенная в желтый цвет, под стать американским такси. Марк сел на заднее сиденье автомобиля, водитель лишь мельком взглянул
— Куда вам?
— Городской аэропорт. Сегодня лечу в Сеул. Перелет с пересадками отнимет у меня много времени и сил. Жаль что по дороге нельзя для расслабления воспользоваться древним ритуалом дальнобойщиков. Я имею ввиду «ночных бабочек».
— А как же стюардессы? — метко и со сдавленным смешком подчеркнул водитель такси, у которого Марк заметил на руке обручальное кольцо.
Они поехали по шоссе, которое вело за пределы города. Дома по дороге в аэропорт встречаются все реже, как и то, что пассажир на заднем кресле все реже видит близких и дорогих ему людей. Березовые чащи пролетают перед глазами, как и хорошие моменты жизни. Закрыв глаза, он увидит дом, где вырос, в котором происходили самые интересные, самые восхитительные и самые важные моменты его дешевой жизни. Но тоннель все сильнее затягивает его к себе, подобно черной дыре. Он уже не имеет сил держаться на ногах, но какая–то противоположная сила держит его так, как будто его ноги так крепко прибиты гвоздями к почве, что обычным гвоздодером их не вырвешь. Камни в его почках превратились в скалы на берегу моря.
Ощущения такие, как и в тот раз, когда он вместе с ребятами проводил на уроках по химии, так называемые, «кислотные тесты». И тогда, и сейчас Марк чувствует вину, и знает, что лучше бы он этого не делал.
Чайки больше сюда не залетают: я заметил, что в этом году они стали облетать эти места стороной. Возможно, причиной столь явной антипатии стало уменьшение популяции рыбы. А может это моя вина? Впервые ступивший на эти берега, мой знакомый повествовал, что эти острова, именуемые Хебридскими, населяют убогие пастухи, занимавшиеся выпасом таких же дряхлых стад. Спустя три сотни лет, ретировались даже они.
Эти острова вдалеке, не более, чем напоминание из прошлого — спящие гиганты, боги сомнамбул, ждущие своего часа. Я смыл песок со своих губ и прижал запястье еще плотнее, трясущееся руки не продолжат жизни моего затлевшего дневника.
Оказалось, что я столь же невыразителен, как этот океан, столь же поверхностен и необитаем, как эта бухта, апатичное судно на мели без каких–либо отличий. Мои скалы — эти кости, а аккуратная изгородь огораживает крутой утес в бухте. Выстрел сквозь меня — пещера, мой лоб — гора, эта антенна также вещает прямо в меня. Все в перенапряжении, нервная система в том числе, там, где мои ботинки все еще топчутся. Я буду нести факел для тебя, я оставлю его у подножия моего надгробия. Он будет нужен тебе для тоннелей, уносящих меня.
Никто не брал книгу Донелли из библиотеки из 1997-го года. Я решил, что ее никто и не хватится, пока нес ее, засунув под свой плащ и избегая посторонних взглядов. Когда смысл описываемого сокрыт, то и стиль писателя возвышен, это не слащавый текст репортера первых полос. Вероятно, поэтому единственным моим подходящим спутником тех последних дней была украденная книга, написанная умирающим человеком.
Когда кто–то умирал, или был при смерти, или тяжело заболевал, и не оставалось никакой мало–мальской надежды, они вырезали в скале параллельные линии, обнажая находящийся под поверхностью камня мел. В правильном ракурсе линии можно было увидеть с материка или рыбацкого судна, чтобы принять решение либо об оказании помощи, либо о полной изоляции. И переждать поколение, независимо от того, какая чума преследовала утесы и их обитателей. Мои же линии нужны для другого: держать любых возможных спасателей в страхе. Инфекция — это не просто болезнь плоти.
Эти пастухи были богобоязненным народом. Их отношения не знали любви. «Знакомый» рассказывал мне, что у них была одна Библия, передававшаяся по кругу в строгом порядке. Эту книгу
выкрали путешествующие монахи в 1776 году, остров же двумя годами ранее был пастухами покинут. Иногда я удивляюсь, как они смогли воплотить главы и стихи в камне и траве, создав географию с религиозной значимостью. Значит, они действительно могли гулять по Библии и наполняющим ее противоречием?Я встретил Драго. Я совершил свое маленькое паломничество. Дамаск — мой маленький дом на окраине Одессы. Мы пили кофе у него на кухне, пытаясь найти общий язык. И даже осознавая, что я прибыл не в поисках извинений, первопричины или воздаяния, он по–прежнему не находил себе места в своих волнениях, словно под кайфом или в бреду. Ответственность превратила его в старца: как и все мы, он давно перешагнул все мыслимые границы жизни.
Я бы оставил тебе подарки за убежищем, в этом временном месте между утесом и пляжем. Я бы оставил тебе хлеб и рыбу, но рыбные запасы кончились и у меня хлеба не осталось. Мы бы поплыли с тобой обратно на твою родную землю в лодке без дна, но я боюсь, что мы сойдем с ума от болтовни морских существ.
Он все еще утверждал, что он не пьян, а устал. Я не могу судить или различать что–то теперь. Я был пьяным, когда я оказался здесь, и уставшим. Я взобрался по тропе на утес в практически полной темноте и прилег в бухте, где траулер лежит брошенным на пляже. Только к рассвету я увидел хибару и решил приостановиться здесь. Я ожидал, что антенна и передатчик находятся в погодоустойчивой коробке где–то на горе. Коробка дышала неровным постоянством, как и все здесь, эрозия, кажется, покинула эти края навсегда.
Я объездил участок М 5 уже более 21-го раза, но хотя у меня есть все отчеты и все свидетели и я перерыл все связи по миллиметру, используя карту военно–топографической съемки, я все равно не могу найти положение. Ты бы подумал, что там могли бы быть метки в качестве обозначений. Это где–то между поворотом на Николаев и сервисом Welcome Break. Но хотя я всегда наблюдаю это в зеркале заднего вида, я все еще не могу вытащить это на берег.
Там должно быть отверстие в днище лодки. Как иначе новые отшельники прибыли?
У меня были камни в почках и ты навестил меня в больнице. После операции, когда я еще не до конца отошел от анестезии, твои очертания и речь были словно размыты. Теперь мои камни совершили побег, и выросли в остров, а ты оказался мраком на машине пьяного.
Я начал свое восхождение по безветренному склону с западной стороны. Солнце на закате было похоже на огненный глаз, сжимавшееся под светом докторского фонарика. Моя шея болит от постоянного вытягивания головы для того, чтобы не терять свет антенны. Я должен посмотреть вниз, следовать дорожке, ведущей под остров к новому началу.
Убежище было построено здесь в начале 17-го века. К тому времени пастухи стали отдельной специальностью. Первого пастуха звали Якобсон, он происходил из рода мигрировавших скандинавов. Местные не считали его скотоводом. Он приходил сюда каждое лето, строил убежище, надеясь в конечном счете, что подняв хозяйство, он обеспечит себя, жену и потомков. Записи «Знакомого» гласят, что это не вышло: он подхватил лихорадку от дойных коз и скончался спустя два года после окончания работ. И даже не было никого, чтобы вырезать эпитафию на белом утесе.
Три баклана видны сквозь сумрак, они парят в воздухе. Этот дом, построен из камня давно умершим пастухом. Содержимое: моя раскладушка, печь, стол, стулья. Моя одежда, мои книги. Пещеры, что испещряют желудок этого острова, голодны. Мой желудок голоден. Эта кожа, эти органы, это увядающее зрение. Когда иссякнет батарея моего фонарика, я спущусь в пещеры, ведомый лишь свечением.
В сноске редактор подмечает, что в этом месте «Знакомый» сошел с ума, так как сифилис прорывался в его систему словно пьяный водитель. Ему нельзя доверять — многое из того, что он говорит — безосновательно. И хотя он действительно рисует красочную картину, многое могло бы быть сказано им в пылу лихорадки. Но я был здесь и знаю, так же как и «Знакомый», что это место всегда наполовину придумано. Даже в здоровом глазу скалы и пещеры мерцают и размываются.