Чтение онлайн

На ключе кипела старательская гуща. По серому фону, как бы прорезая его длинными стальными лезвиями, сверкали на солнце струи воды из желобов, сливов и помп. Что бы ни случилось, а жизнь идет своим ходом…

Десяток мамок, пришедших проводить Мотьку, держались тесной кучкой совсем близко к гробу, словно демонстрировали свою солидарность. Многие ушли из бараков со скандалом.

Барабан продолжал ухать. Музыкант-китаец знал белокурую «русскую старушку», погибшую от ножа Ивана. Похороны вызвали в нем горестные мысли. Он видел перед собой родину. На берегу родной реки Янцзы остались братья и товарищи, расстрелянные генералом Чжан Цзо-лином. Никто их не проводил, никто не зарыдал. Их трупы брошены на задворках деревни на съедение

длиннорылым тощим свиньям. Китаец шел важным шагом перед гробом и глядел мимо солнца в синее сверкающее небо. Поднимал руку, и новый удар потрясал натянутую кожу барабана. Словно бил по сердцу. Широкие ватные штаны, низко спущенные с бедер, длинная коса и кофта делали его похожим на женщину.

Лидия подошла к девушке в красной косынке.

— Вы давно на Алдане? — спросила она тихонько. — С папашей, наверное, приехали?

— Нет, я прислана из Сковородина. Меня выделили от комсомола наладить здесь в организации культурно-просветительную работу.

Лидия с удивлением уставилась на Полю.

— Одна!

— Что вас поражает? Здесь все есть, а я вот работала в районе среди орочон, там палатка зимой и летом, снег и тайга.

Захотелось проникнуть в мысли девушки. Вместе с любопытством возникало волнующее желание сравнить себя с ней. Почувствовала странную зависть.

— Спасибо, что пришли проводить с нами Мотю.

— Я обязана. За что же меня благодарить, — сказала Поля, и удивление ее показалось неприятным: если бы не «обязана», не пришла бы.

Лидия намеренно холодно взглянула на собеседницу: «Да, пожалуй, такой неказистой нечего особенно бояться». Чувство превосходства перед низкорослой, невзрачной девушкой, безвкусно одетой, наполнило недобрым удовлетворением, словно в отместку за испытанную минуту назад зависть.

На кладбище среди высоких пней и таких же грубых крестов виднелась свежая яма. Барабан умолк. Процессия остановилась. Мишка, шедший в передней паре, оглянулся на вторую пару и прошептал: «Ставьте поаккуратней». Вытер рукавом пот с лица и, не зная, что делать дальше, отошел от гроба. Мамки по-хозяйски деловито принялись обсуждать порядок похорон.

Поля откашлялась.

— Я считаю — мы все одинаково относимся к расправе над этой женщиной, которая пала жертвой некультурности и преступности известной части приисковых рабочих. Произносить речей тут не приходится.

Лидия проглотила горечь: конечно, какие тут речи над какой-то Мотькой. Видно, только близкие способны по-настоящему проводить покойника до могилы, а для постороннего скучно, неинтересно, поскорее бы удрать…

Лидия взяла Мишку за руку.

— Иди, простись. Иди, — подтолкнула она его.

Но Мишка остался на месте. В его сознании мешалось настоящее и прошлое. Мотька вдруг приближалась, как живая, казалось страшной, нелепой ошибкой все происходящее. Лишними, совсем ненужными казались озабоченные, серьезные лица участников похорон. И снова Мотька таяла, расплывалась, исчезала…

Артельцы наложили крышку; застучал молоток. Через несколько минут шахтерские лопатки в ловких руках наметали на месте ямы продолговатый холмик. Люди молча стояли, не глядя друг на друга. Чувствовалась неловкость, будто что-то недосказали, недоделали. Поля попрощалась и ушла. За ней ушли артельцы. Мамки отошли в сторону и уселись на камни.

Китаец, до сих пор ни единым движением не напомнивший о себе, стоял возле барабана и глядел перед собой. Мишка, словно в забытьи, взглянул на холмик, Лидия взяла его под руку; они сделали несколько шагов, остановились. Кругом были кресты… «Под сим крестом покоится тело Аполлона Федоровича Федорова. Скончался 18 мая 1924 года, 40 лет от роду. Спи с миром, дорогой страдалец и вечный труженик тайги», тихим голосом прочла надпись на кресте Лидия и перевела взгляд на другую надпись. «Под сим крестом покоится Полосков Николай Николаевич, 1925 года, 29 июня погиб ни за что от руки злодея». Мишка поднял руку, словно смахнул с лица

паутину. Эту надпись они с Мотькой читали вместе, зайдя однажды на кладбище во время прогулки на сопку Был солнечный, яркий, как сейчас, день. Камни испускали теплоту. Мотька обмахивалась зеленой веткой…

— Пойдем, Миша, — осторожно двинулась Лидия, но Мишка остался на месте.

Он глядел вниз на раскинувшийся прииск. Ему пришла мысль: если ворвется ураган в муравьиную кучу — в суматоху на разрезе — раздует и разнесет ее, уцелевшие будут продолжать бегать с тачками, торопливо скрести гребками, наматывать на валки канаты.

— Да, Миша, никому никакого дела нет до чужого горя, — сказала Лидия, угадав его мысли.

Но он покачал головой.

— Нет, Лида. А если остановится жизнь от моего горя, легче разве будет?

Покрасневшие, влажные от слез глаза Лидии устремились мимо прииска, поверх долины. Хребты ступенчатыми грядами убегали в синеву и таяли, сливаясь с небом. Она молчала.

— Нет, Лида, еще тяжелей будет. От горя не уйдешь никуда. Ты посоветуй мне, пожалуйста. Хочу в партию. Могут меня принять хоть кандидатом? Давно надо было это. Думал, но не смел и как будто чего-то неловко Пойду к Шепетову. Давно надо было сходить, — Мишка беспомощно оглянулся, точно заблудился и не знает, куда идти. Он вспомнил протест Мотьки против попытки обратиться к секретарю за советом и помощью. «Почему не сходил! Почему не сходил!» Он, словно про себя, продолжал: — Человек сам не изменится. Надо жизнь переменить вокруг него. От чего он переменится!

— Ну, что ж, Миша. Я советую. Тебе надо к людям ближе, а то… Знаю я, какой ты…

Китаец засматривал в глаза двум оставшимся на кладбище самым близким друзьям белокурой девушки, хотел улыбкой стереть борозды, легшие возле их губ, но понял, что утешить может только время. Перестал улыбаться и опустил голову.

— Ты что же не идешь домой, товарищ? — сказал Мишка. — Иди. Спасибо тебе большое. Большое спасибо, что пришел помочь.

Мишка тронул китайца за плечо и видел, как желтое лицо внезапно заострилось. Стиснутые зубы скрипнули. Музыкант откинул ногу и со всей силой ударил тяжелым ботинком по натянутой коже барабана. Визгливо крикнул:

— Зачем такой шибко плахой старатиль!

Гулкий удар на мгновенье покрыл долину с ее шумом и скрежетом и замер в хребтах.

Короткое лето прошло тяжело и быстро, как будто мимо протопали старательские сапоги. Дымы пожогов растаяли в побледневшем небе. Посерела и полегла трава, хвойные леса потеряли зеленую яркость, только лиственные кустарники сверкали на солнце, словно кучи чистейшего золота, и от этого голубизна неба стала еще гуще, а дымка далей — печальнее. Разведка за лето разбросала по долине столбы с номерами линий и скважин на свежих затесах.

На Белоснежный забредали приискатели, разочарованные в своих преувеличенных чаяниях. Никто не заикался о зарплате, о жилищных условиях, только бы продержаться в тайге до будущего сезона на казенном снабжении. Прошли слухи, будто разведка Белоснежного дала уже положительные результаты, что с осени начнутся подготовительные работы — сооружение ряжей {66} , проводка отводных канав, постройка бараков, конторы. Федор Иванович стоял на крылечке, толкуя с пришельцами, частенько разрешал себе удовольствие покуражиться и покапризничать, прежде чем взять одного, другого. Когда были нужны — погладить не давались, изволите ли видеть, постоять на буровых площадках, постукать «бабой» захотелось. Избыток рабочих рук ставил приискового человека в полную зависимость от смотрителя-хозяина на разведке.