Золото
Шрифт:
Сплоток шел по подножью сопки смелой плавной линией. Взвивался выше на каждой следующей сопке, и все короче и туманней делались черточки, пока совсем не терялись в голубом полдневном мареве. Как будто кто-то взял и набросал эти уверенные линии на картине, изображающей хребты и суровую тайгу. Не чувствовалось напряженного труда, потраченного на грандиозное сооружение. Шесть километров уложенных и притесанных плотно друг к другу плах! Мишка бывал на Ортосале, горной речке, которая хлынет сегодня в искусственное ложе, оживит оба прииска, избавит приискателя от саней с деревянными ящиками, от красных полос на плечах, даст правительству новые пуды золота, покроет все недочеты и прорывы в планах, о которых говорил управляющий Нижнего прииска.
Мишка толкался в толпе. Услышав разговор о Бодайбинских приисках, обрадовался, подошел и снял шляпу, приветствуя горняков. Они совсем недавно пришли на Алдан и ругали порядки.
— Если бы не Лена эта Голдфилдс, махнули бы назад, даром что ноги еще не поджили. Был членом союза, а сюда пришел — стал бродягой, старателем. Копай землю, найдешь — твое, а не найдешь — тоже твое.
Они с трудом представляли себе, как это можно остаться вне союза, на положении каких-то игроков в счастье, не обеспеченных зарплатой. Мишка, уже привыкший к Алдану, смотрел на них с улыбкой, как на избалованных детей. Он вступился за Алдан, в который врос уже и вложил силы и кровь.
— Уйти не хитро, а вот сделать так, чтобы Витим позавидовал Алдану — это да. Нет, я не собираюсь уходить отсюда.
— Хорошо моете, наверное?
— Ничего подобного. Моем плохо, а уходить не хочу.
— А мы вот неделю ищем дырку, куда бы всунуться.
Один из горняков, с хитрецой в глазах, подмигнул Мишке и отвел в сторону.
— Тут, я вижу, надо шкурку менять. Ты не посоветуешь какого-нибудь подходящего человека? Другом будешь.
Мишка чувствовал ладонь на своем плече. Взял горняка под руку и кивнул остальным. Вся компания направилась на розыски Жоржа, которого один знал лично, а другие слышали о нем.
— Вот так дела, смотрителем сделался. Ну и ну. Давай его, товарищ.
Они направились на поиски Жоржа, смешались с толпой.
22
Федор Иванович и Лидия держались поодаль. Смотритель хмуро поглядывал на старателей и, предчувствуя неприятную встречу с кем-либо из бодайбинцев, знавших его, готов был каждую минуту сбежать с толкучего рынка, как он называл сегодняшний день на Верхнем.
Так и случилось. Супруги только что уселись на траве и, расстелив салфетку, принялись за завтрак, который Лидия взяла с собой, — Мишка, четыре горняка и Жорж подошли к ним. Жорж, наступая на салфетку, протягивал руку.
— Лида, здравствуй. Федору Ивановичу, другу — нижайшее. — Жорж успел уже основательно выпить ради праздника.
Мишка и ребята остановились в отдалении и недоброжелательно смотрели на Пласкеева. Один громко сказал:
— Этот зачем здесь? Что он делает, интересно? Неужели некому дать ему в шею? Ишь, забрался. Воробьев еще нет на приисках — не прилетели, а он — уж тут как тут!
Мишка неловко чувствовал себя перед Лидией за грубость шахтеров, но вдруг и сам не устоял перед соблазном вставить слово.
— Еще за орту не отвесили ему до сих пор, — пробормотал он и потупился.
Федор Иванович как будто не видел ничего, кроме нарезанного ломтиками белого хлеба и откупоренной банки с рыбными консервами. Жорж подсел к Лидии и что-то шептал на ухо. Ее лицо вспыхнуло.
— Отстань! — рассмеялась она. — Хлебнул и куражится, думает, идет к нему.
Федор Иванович укладывал на хлеб кусочек сыра и продолжал делать вид, что не замечает Жоржа. Вдруг поднялся на ноги, оправил пиджак и снял картуз. Бросилась в глаза торопливость, с какой он проделал все это. Недалеко по толпе пробирались начальствующие лица: главноуправляющий,
помощник, инженеры, техники. За ними тянулись смотрители и нарядчики. Жорж незаметно исчез. Поза мужа с выпрямленными руками вдоль тела воскресила в памяти Лидии первые визиты управляющего Тин-Рика, необычные разговоры за столом, камень в окно и рекомендательное письмо…Лидия сидела, охваченная воспоминаниями. Свернув салфетку, Федор Иванович спрашивал, что ока намерена делать дальше: остаться здесь, в сторонке от толпы, или пройти ближе к центру празднества.
— Неужели тащились сюда, чтобы закусывать! — Лидия вскочила и заторопилась к наскоро устроенной трибуне.
На высокий шест взвился флаг и затрепетал на ветре. Внезапно, даже заставил вздрогнуть, оркестр грянул «Интернационал». Местный дивизион совсем недавно получил инструменты, они блестели медью и серебром, такие же ясные и зычные, как звуки гимна. Лидия тискалась ближе к трибуне, Федор Иванович следовал безропотно за ней.
Первым говорил секретарь парткома. Лидия поднималась на цыпочки, бесцеремонно опиралась на плечи приискателей, чтобы разглядеть Шепетова. Она где-то видела этого рябого сутулого человека. Вспомнила рабочий клуб, освещенный тусклыми лампами.
— Это говорит тот самый, который был у нас, — шептала она мужу. — Зачитывал он интересный договор рабочих с Эльзото. Я очень хорошо его помню. Электричество Тин-Рик не дал в клуб…
Шепетов на трибуне, украшенной флагами и полотнами, под огромным небом казался ниже ростом, узким в плечах, словно мальчуган, размахивал руками. Высоким резким голосом он старался пересилить ветерок, который относил слова к сопкам. Было досадно, Лидия готова была лезть дальше. Но вот ветерок упал, и каждое слово сделалось отчетливым и даже слишком резким. Странно, слова казались обычными, но какой-то иной смысл выступал за каждым словом, огромный и захватывающий. Лидия понимала этот другой смысл происходящего, но уверенность в том, что в толпе никто его не понимает, огорчала ее. Молчание тяжелой настороженной толпы золотоискателей давило ее. Шепетов внезапно оборвал и закончил:
— Коммунистическая партия и здесь, на далеком Алдане, как и везде, напрягает все силы на борьбу за лучшую жизнь. Это самое главное. Чтобы капитал не унижал человека, чтобы труд был чистым, без капельки эксплуатации. Да здравствуют партийные и беспартийные честные работники золотопромышленности, строители первого сплотка на Алдане! За первым мы создадим десятки, сделаем человека хозяином над природой. Да здравствует культурный Алдан!
Раздалось жидкое ура, заиграл снова оркестр. В наступившем затишье кто-то громко выкрикнул:
— А в пролетариат нас скоро примут? В союз будете принимать?
Оратор хотел ответить, но счел лишним говорить о причислении старателей к союзу горнорабочих и вообще к какому-либо союзу. Вопрос был острый и больной, касаться его в торжественный день не было смысла. Задавший его старатель, ясно, хотел съязвить. Пока Шепетов переговаривался со следующим оратором, толпа, как класс без учителя, забурлила и заиграла. Раздались крики, подтверждающие всю сложность и трудность вопроса, затронутого выкриком:
— Не надо нам никакого союза! С делян не имеете права снимать! Мы не состоим нигде, зачем же с нас положение берете, пустые деляны отводите? Золото все забираете!
— Смотрители любимчиков в артели ставят своей властью. Имеют право или не имеют?
— Давай союз! Мы такие же пролетарии! — кричали вперебой.
— Не надо нам союза! — отвечали им.
Крики росли, поднимался шум. Сторонниками союза являлись те, кто плохо мыл. Они не прочь были застраховаться от голодовки пособием. Противниками выступали сытые. На трибуне появился главноуправляющий. Долго объяснял соображения, которыми руководствуется трест, вводя те или иные распорядки. Крики смолкли, люди слушали его со вниманием. Было понятно все, что говорил оратор, но не устраивало ни тех, ни других, ни третьих.