Чтение онлайн

научились молчать, убедившись, что шумные разговоры

часто приводят к беде.

Гнев Гушмазуко на односельчан немного поутих. Да

и за что ему осуждать их? Всевластие начальства

обрекло их на безволие. Трусость людей, которые, по

сути, ничего не могли решать, была обратной стороной

подлости тех, кто все мог потому, что торговал не

только совестью, но телами своих дочерей, далее жен.

В далекой юности Гушмазуко знал Харачой,

насколько он помнил, совсем другим: иными

были люди,

иными и сходки. Конечно, и тогда были подлецы, вроде

старшины Адода, и трусливые Веденские купцы,

заигрывающие с крепостным начальством. Но тогда они

бы и рта не посмели раскрыть. А вот теперь

возглавляли всякое обсуждение одни они, собственно, и

говорили, и решали, и калечили людей, лишая их последнего

мужества.

В былые времена на сходе общины можно было

услышать мудрый спор или притчу. Теперь у харачоевцев

остались лишь похожие на скелеты тела, а души их

мертвы и запроданы страху. И потому нынешние

сходки в Харачое — безвольная толпа, выслушивающая

все очередные приказы пристава, оглашаемые его

верным слугой — старшиной, и не способная возразить

ничему.

С этими мыслями старик сидел подле сарая и ладил

соху для завтрашней пахоты. А неподалеку от него

Солтамурад чинил дышло для упряжки быков. За этим

занятием застал их Зелимхан, незаметно пробравшийся

в сад родного дома.

«Они не знают еще о грозящей беде, — подумал

абрек, издали наблюдая этих бесконечно близких ему

людей, — хлопочут себе спокойно и не помышляют, что

не сегодня—завтра возьмут их да отправят в Сибирь

только за то, что никто до сих пор не выдал меня... Что

сказать им? Что предложить? Пойти к начальнику

округа и просить о пощаде? Но ведь не станет же

полковник слушать отца абрека или его брата, не тронут его

их слезы. Да и старик не пойдет к нему, нет! Он скорее

в Сибирь пойдет, а унижаться перед царскими

чиновниками не будет... Пойду-ка я к начальнику сам, —

продолжал размышлять Зелимхан, — может, договорюсь

с ним... А если нет? Пусть пеняет тогда на себя и не

ждет от меня пощады».

Но напрасно думал Зелимхан, что Гушмазуко не

ведает о планах генерала Михеева. До старика уже

дошла весть о намерении начальника Терской области

переселить близкие абреку семьи харачоевцев в

холодные края России, обрекая их на вымирание. Потому

и сидел Гушмазуко такой мрачный, а в его окруженных

морщинами глазах таилась печаль. И он, Гушмазуко,

с суровым одобрением встречавший до сих пор смелые,

но справедливые действия старшего сына, заслышав

о Сибири, впервые подумал: «Может быть, предложить

Зелимхану сдаться властям, чтобы из-за него не лились

слезы невинных людей?»

Гушмазуко

прекрасно понимал, что их вернули

в аул, лишь как приманку для Зелимхана. Понимая

это, старик всегда держал ухо востро, все помыслы его

были направлены на одно: как выйти победителем в

этом поединке хитрости и ловкости, какими путями

перехитрить старшину Адода и полковника? Но теперь,

как никогда, становилось ясно, что самая серьезная

опасность нависла не только над Зелимханом и его

семьей.

На ум старику приходило лишь одно: уехать

подальше отсюда, в Иран или Турцию. Об этом он « сказал

старшему сыну.

— В Турцию? — удивился Зелимхан. — Расстаться

с родиной? Ни за что!

— Ну а что же делать? Другого выхода ведь нет,—

сказал отец, и в его голосе прозвучала растерянность.

— Из-за нас терзают ©есь аул. Собираются кое-лшго из

близких нам, а нас тем более сослать в Сибирь.

«Он и об этом знает», — подумал Зелимхан, а вслух

сказал:

— Не знаю, как и быть. Я готов уйти хоть на

край света, лишь бы из-эа меня людям не чинили

беды... И если бы я не «боялся бага... — он не

договорил.

— И что бы ты сделал тогда? — спросил отец.

— Я покончил бы с собой.

— Как тебе не стыдно? — грозно крикнул

Гушмазуко. — Это не похоже на тебя. Не этому учил меня, а

потом тебя Бахо. Помнишь, он говорил: «Нельзя покорно

сдаваться злым людям. Настоящий мужчина убивает

того, кто мешает людям жить».

— Довольно убивать, Гуша, довольно! — вырвалось

у Зелимхана, и в голосе его прозвучала нотка

отвращения.

— Погоди, — остановил его Гушмазуко, — дай-

досказать.

Временами Зелимханом овладевало чувство такого

беспросветного мрака, что он отказывался недоступен

для какого-либо здравого суждения, а потому

Гушмазуко, всматриваясь в лицо сына, некоторое -время сидел,

не произнося ни звука.

Молчал и Солтамурад, но переживал он больше

всех.

— В Турцию нужно уехать только на время, —

нарушил наконец тишину старик, переводя взгляд с

одного сына на другого. Оба сидели, опустев глаза и сжав

губы. — Только на время, пока здесь нас не забудут.

А там можно и вернуться...

— Если на время, то лучше уж поеду я один, —

произнес Зелимхан. — Не будет меня, перестанут

тревожить вас.

— Возможно, — задумался старик, — но и одному

тебе для такой поездки нужны деньги...

— Деньги?

— Да, деньги, Зелимхан. Турция — чужая страна,

там нас никто не ждет. Нужны деньги.

— Проклятые деньги... Где же их взять? —

спросил Зелимхан, ни к кому не обращаясь.

— У богатых, — ответил отец. — Надо взять