Зелимхан
Шрифт:
— Смирно! Равнение направо!
Дубов, небрежно махнув рукой, крикнул:
— Вольно!
Вслед за полковником из дома вышли важные люди:
начальник Веденского гарнизона, Оба-Хаджи и Адод
Элсанов. Старшина, здороваясь с офицерами,
приветствовал их улыбкой как давних друзей, хотя иных из
них видел сегодня впервые. Кадий здоровался
сдержанно, коротким поклоном, подчеркивая этим свою
близость к аллаху и бесконечное расстояние, отделяющее
его от людей мирских.
Гушмазуко
крестьян, довольный тем, что нет сегодня в ауле Зелимхана.
Неожиданно старик протиснулся вперед и, смущенно
улыбаясь, попытался разговориться с молодым
офицером.
— Господин офицер, теперь зачем ваш пришел
к нам? — спросил он на ломаном русском
языке.
— Я не знаю. А вам зачем это? — ответил молодой
человек, не глядя в его сторону.
— А я знал вас. Вы нас тюрьма вели.
Поручик Грибов обернулся к старику и, пытаясь
что-то вспомнить, спросил:
— Узнал, говоришь?
— Да, вы хорош человек, — сказал Гушмазуко,
широко улыбнувшись.
В этот момент, волоча длинные ноги, рядом с ними
появился Одноглазый, которому до всего было дело. Он
кружил здесь в своей неизменной рыжей папахе, вроде
и сам не зная для чего, щурил на солнце охмелевший
единственный глаз и глупо улыбался, всячески стараясь
привлечь к себе внимание начальства.
— Смотри-ка, наш Гушмазуко знакомого нашел, —
заметил Одноглазый, заискивающе глядя на поручика.
— Уходи отсюда, подонок, — сквозь зубы процедил
поручик.
Гушмазуко с немым укором посмотрел на
Одноглазого и, сплюнув в его сторону, прекратил разговор.
Так никто и не сказал старику, зачем пришли в аул
солдаты, но сердце его щемило от тяжелых
предчувствий. Он оглянулся на своих соседей, стоявших молча,
и ему показалось, что и в их сердцах поселилась
тревога; их взоры полны были тем же мучительным
беспокойством и страхом, что и у него.
Да, сегодня многие харачоевцы были угрюмы. Но
держались они с достоинством.
Полковник со своей свитой подошел к толпе,
оглядел ее высокомерно и начал громко, угрожающе:
— Люди Харачоя! Я собрал вас сегодня для
последнего предупреждения. Некоторые жители вашего
аула — преступники и разбойники! Они совершают
грабежи и насилия, лишают покоя мирных граждан края.
Из-за них с сегодняшнего дня я вынужден держать
здесь воинское подразделение. И если вы не будете
оказывать активную помощь нашим солдатам в борьбе
с абреками, я вынужден буду принять еще более
жестокие меры против вас.
В ответ раздались покашливания, недовольные
голоса. Гушмазуко вздрогнул. Он узнал голос Зелимхана
я обернулся. Сын стоял в задних рядах, одетый в
латаный крестьянский бешмет, в надвинутой на
лоб папа-хе черного каракуля. Гушмазуко поймал на себе
быстрый взгляд Зелимхана, казалось, предупреждающий
его: «Молчи, не будь безрассудным, ничего не говори
и не поднимай руку. Пусть говорит полковник. Пока
это — его час».
Старый Гушмазуко ждал, что сейчас выйдет из
толпы кто-нибудь из уважаемых аульчан и выкрикнет
проклятие тому, кто собрался карать невинных женщин
и детей. Но этого не произошло. Люди молчали. Вдруг
кто-то из стариков нерешительно произнес:
— Мы слабые, беззащитные люди, повинуемся
вашей воле...
Быть может, многие думали иначе, но и те кивали
молча головами.
Гушмазуко, забыв осторожность, уже хотел было
высказать свое возмущение таким оборотом дела, но
какой-то молодой чеченец, стоявший позади него,
дернул его за рукав и тихо зашептал:
— Старик, не сходи с ума! Нас всех из-аа тебя
могут перебить.
— ...Вы думаете, что я намерен и дальше терпеть
ваши преступления! — прохаживаясь вдоль толпы,
продолжал между тем полковник. — Любого, кто посмеет
ослушаться воли старшины, я в бараний рог скручу!
Гушмазуко еще раз огляделся вокруг. Люди на
площади смиренно склонили головы. Забыты были и
гордость и честь горцев...
«Отцы и деды их, чтобы сохранить свое достоинство,
отвергли даже посланника самого аллаха — имама
Шамиля, — подумал Гушмазуко, — неужели никто не
заткнет землей рот этому жестокому прислужнику
белого царя? Что же тут происходит? Куда девалось
чеченское мужество?..»
— Вы еще и не то увидите, — оказал ему тот же
юноша, заметив недоумевающий взгляд Гушмазуко.
Старик не ответил ему. Только еще раз зло
вгляделся в окружающие его лица, надеясь заметить хотя бы
раненую гордость во взглядах своих односельчан. Но
они стояли по-прежнему с опущенными головами,
избегая смотреть друг другу в глаза.
— Эти солдаты будут жить у вас, — раздавался
над площадью голос Дубова. — И вы обязаны уступить
им лучшие комнаты, класть их в чистые постели, ре-
зать для н<их кур, баранов и другой скот... Вы будете
исполнять все их желания, а им я даю право делать
с вами все, что им вздумается...
Вдруг в первом ряду толпы, словно из-под земли,
возник Зелимхан. Даже отец не сразу понял, что это он.
Люди оцепенели. Всеми сразу овладело предчувствие,
что сейчас произойдет что-то невероятное.
Зелимхан остановился перед онемевшим
полковником, будто собираясь сообщить ему важную весть.
«Вы будете исполнять все их желания... Резать для
них кур, баранов и другой скот...» — все еще