Чтение онлайн

— Куда?! — Эжен в потрясении сделал движение мне навстречу. Я остановила его рукой.

— В монастырь кармелиток в Нанте. И прошу, чтобы ты не писал мне и тем более не искал со мной встреч. Я уже списалась с местной аббатиссой, и она ждет меня на аудиенцию.

— Арлетт, малышка, как же так?! — Эжен выглядел поникшим, на его лице залегли мрачные тени.

— Все решено, Эжен. Мой идеал мужчины среди людей оказался невозможен. Возможно, я обрету его в Иисусе.

Месяц шел за месяцем почти незаметно. Казалось, еще недавно был апрель, а уже и лето на исходе. Приближалось время родов — самого важного

события в моей жизни. Тетушка Сова, моя милая Полин, не отходила от меня ни на шаг.

— Этель, детка, не иди так быстро! Не дай Боже споткнешься и упадешь!

— Дорогая моя, не стой долго у открытого окна: с лондонскими сквозняками шутки плохи.

— Этель, скушай яблочко или ягодки, это так полезно для малыша.

Я не тяготилась ее опекой: ведь я со своих детских лет не ощущала нежной материнской заботы. Как оказалось, мне, взрослой женщине, такая забота была крайне важна. Поэтому я воспринимала тревоги Полин де Кур с большой теплотой, и аккуратно несла свой большой живот, выверяя каждый шаг, отходила безропотно от окна, опустошала тарелку с ягодами, чтобы моя тетушка Сова не расстраивалась.

Доктор предполагал, что роды должны начаться примерно 31 августа, в мой день рождения. Но то ли он ошибся, то ли я была слишком подвижна, то ли мой малыш так спешил появиться на свет, все произошло на неделю раньше.

Роды начались неожиданно, во время наших вечерних посиделок с вязанием с миссис Гловер и миссис Мортимер. Я охая, отложила спицы в сторону и схватилась за поясницу. Женщины бросились ко мне. Я успела сказать только: «Скорее, нашего доктора!» Дороти осталась поддерживать меня, а Грейс побежала за посыльным.

Доктор жил в квартале от нас и быстро пришел на вызов. Рожала я довольно легко, учитывая, что плод был крупный, хотя, конечно, физическая боль неизбежна даже при самых идеальных родах. Я тужилась изо всех сил, держа Дороти за руку до синяков. И через час мои муки закончились под звонкий плач младенца.

— У вас сын, дорогая миссис де Сен-Дени! Прелестный мальчик! — услышала я радостный голос доктора. — Удивительно, что вы так быстро и легко разрешились от бремени, малыш довольно крупный.

«Потому что его отец высокий и статный» — подумала я, а вслух сказала, — «Покажите мне его, прошу вас!»

Ребенка уже обтерли и поднесли к моей груди. Он смешно вертел тоненькой шейкой и разевал рот в звонком плаче, как грачонок весной. По моим щекам сами собой потекли слезы. Я трогала его прозрачные пальчики, провела рукой по бархатной коже маленького личика… «Чудо мое, мой сын! И Эжена…» Даже в его чуть сморщенном от потуг личике угадывались черты де Ирсона. «Синие глаза, скорее всего, превратятся со временем в серые, как у Эжена… А ямочки, это чудесные ямочки в точности, как у его папы»… От этих мыслей я расплакалась: горькое счастье у меня получилось. И все же радость от появления родного комочка взяла верх! «Я родила самого красивого мальчика на свете!» — распирало меня от гордости и восторга.

И началась новая история моей жизни — как мамы. Я оказалась просто безумной матерью, которой всюду мерещились какие-то неприятности для ребенка. И когда я сказала тетушке Сове: «Полин, прошу вас, закройте окно, ребенку дует!», я поняла, что превращусь со временем в некое ее подобие и рассмеялась: «Так нельзя, он все-таки мальчик. Нельзя с ним все время сюсюкаться. Ну, хорошо, года два все-таки можно, он еще будет маленьким. А потом надо растить из него мужчину».

Муж, к моему удивлению, не проявлял особого восторга по поводу появления ребенка. Возможно, потому что у него уже рождались дети, и это для него не ново. Но больше всего меня тревожило то, что граф мог прохладно относиться к малышу, зная, что он — не его кровь. Он даже позволил мне самой выбрать ему имя.

Не скрою, мне очень хотелось

назвать сыночка Эженом, чтобы у меня был повод каждый день по многу раз произносить вслух имя любимого мужчины и наслаждаться его звучанием. Но понимая, что муж этого не допустит, и наверняка не знает второго имени Эжена, предложила назвать сына Рене.

— Рене Франсуа Анри де Сен-Дени, — произнес граф, как будто пробуя это сочетание звуков на вкус. — Звучит достойно. Я согласен, дорогая.

А меня передернуло от фамилии де Сен-Дени. Хотелось кричать от такой несправедливости: ведь он де Ирсон! Но, увы… Закон не на моей стороне.

Время шло, мой малыш рос. Муж не слишком интересовался жизнью малыша и даже заявил, что пока он маленький, заниматься им будет мать. А вот годам к пяти за воспитание наследника граф возьмется сам. Меня расстраивали эти его планы, потому что я всем сердцем чувствовала его чужеродность по отношению к моему сыну. Но послушно соглашалась с этими условиями, радуясь, что хотя бы лет пять смогу воспитывать своего сыночка сама.

Когда Рене исполнился год, я получила тревожное письмо от Жюстин. Она сообщила, что мой отец тяжело болен и, по этой причине, серьезно запустил дела. Вероятно, винокурню в Провансе или дом в Париже придется продать за долги. Представить моего еще нестарого отца больным я никак не могла, да и не хотела. Но от правды жизни не укрыться, какие-то вещи остается смиренно принять.

Жюстин писала, что здоровье отца так плохо, что если не приведи Господь, случится самое страшное, ей с моими братьями придется уехать в деревню.

Глотая слезы, я с тяжелым сердцем написала отцу, что желаю ему скорейшего выздоровления, но прошу подумать о Жюстин и сыновьях. Им троим надлежит стать законными наследниками его имущества наряду, а, значит, отец должен обвенчаться с Жюстин, чтобы она была признана его законной женой.

Из следующего письма от Жюстин, я узнала, что мой отец обвенчался с ней. А через три месяца он умер.

Я слезно молила графа разрешить мне съездить в Париж на погребение своего родителя, но он был непреклонен и велел мне оставаться дома. Если до этого случая мое отношение к мужу колебалось от досады до раздражения, то теперь оно превратилось в ненависть.

Как я ни усмиряла себя, как ни боролась с этими мыслями, как ни уговаривала себя, что граф дает мне кров и пищу, мое отторжение его только росло.

Маленький Рене стал для меня светом в окошке. Я любовалась его первыми шагами, умилялась первым словам. Причем, первым его словом оказалось почему-то «папа», хотя графа он практически не видел. Тот не возился с ним, не тискал его и не угукал, да и вообще редко заходил в детскую. Поэтому трудно сказать, почему слово «папа» вылетело из его уст раньше «мамы». Неужели тоскует по настоящему отцу? Ну, нет, я отбрасывала эту мысль: он еще слишком мал. А сама, гладя его по светлым кудряшкам и заглядывая в серые глазки, поражалась и восхищалась той природной силой, которая породила столь сильное сходство между отцом и сыном! И, конечно, тосковала по Эжену, не рассчитывая увидеть его хоть когда-нибудь…

Эжен сидел дома у камина, словно потеряв интерес к жизни вообще. Но на самом деле он вспоминал тех, кем дорожил. Нет, он не сердился на Арлетт ни за то, что она совершила заговор против него, ни за ее внезапное признание. Он просто не мог сердиться на нее. В его сознании она несмотря на то, что стала взрослой женщиной, все еще оставалась той трехлетней малышкой, которую он носил на закорках и которой обещал, что всегда будет рядом с ней. Обещал, но слово не сдержал. Не по своей воле, но тем не менее Эжен ощущал смутную вину за случившееся. Ведь Арлетт — его семья, его кровь, и он отвечает за ее благополучие. А он принес ей только страдания…