Яд Версаля
Шрифт:
На Этель он перестал злиться. Не сразу, слишком большой костер обиды горел в его сердце. Сейчас от него остались одни головешки и все еще тлели. Она была ни в чем не виновата, но кто сильно любит, то сильно ненавидит и отойти от ставшей привычной эмоции не так просто. Но Эжен понимал, что придет пора — и от этих головешек только пепел разлетится, уносимый ветром времени.
Он смотрел на огонь и думал о двух дорогих его сердцу женщинах. Ни одна не осталась рядом с ним. Сестра стала монахиней, и он ее, скорее всего, никогда не увидит. «Может быть, моя милая сестренка молится за своего непутевого братца?» — с горечью подумал Эжен. — И дай Бог
Этель живет в Англии с мужем и ребенком, которого он, вероятно, тоже никогда не узнает. Граф сделает все, чтобы они никогда не вернулись во Францию… «Счастлива ли она? Едва ли. Не верю, что она не вспоминает обо мне! Но что это меняет? Все равно рядом со мной нет тех, кого я люблю…»
Эжен ворошил кочергой угли в камине. «Был у меня настоящий друг, которому я доверял. Единственному во всем Версале… Так и тот предал меня ради того, чтобы обладать моей сестрой. Подло, мелко, низко!»
«Он единственный из тех, кто был мне дорог, и с кем я могу поговорить обо сем этом», — Эжен вскочил с кресла и крикнул, — Поль!»
— Слушаю, Ваша светлость! — верный Поль каждый раз вырастал словно из-под земли.
— Готовь карету! Едем в Версаль!
— Да, Ваша светлость. — склонил голову Поль и пошел к выходу.
Он терпеть не мог эти поездки в Версаль, потому что в последнее время они оканчивались не слишком хорошо. «Да если правду сказать, совсем нехорошо, черт возьми, — чертыхнулся Поль. — То пьяным хозяина насилу волок до кареты, то встревал между ним и таким же драчуном и получал в морду сам, то делался, прости, Господи, секундантом на очередной дуэли. И переживал каждый раз, живого домой повезу или мертвого. И что же хозяин на этот раз удумал?»
Эжен же, сидя у камина, не только угли разворошил, но и свою память, которая долго хранит обиды. Вот и вспыхнула с новой силой неприязнь к человеку, которого он считал своим другом. Он сидел в карете, мрачно глядя из-под нахмуренных бровей на знакомый пейзаж, деревья, верхушки которых кое-где тронуты осенней позолотой, и вдруг вспомнил: «Аааа, у него же скоро день рождения! Вот я его и поздравлю заранее!»
Герцог легко сбежал по ступеням навстречу Эжену и распростер руки.
— Эжен, дорогой друг! Рад бесконечно!
Раньше Эжену такое приветствие казалось располагающим, но сейчас раздражало. И только Филипп приблизился к нему, Эжен молча развернулся и ударил того в левую скулу. От души. Брови герцога взметнулись двумя надломленными посредине крыльями, голова дернулась назад… С его нижней губы тонкой струйкой стекала кровь на подбородок.
— Ты что?! — в синих глазах герцога заполыхали молнии, он схватил Эжена за грудки. — Ты совсем уже забыл, кто я?! — Филипп оттолкнул виконта и ударил его в ответ. Рассек ему бровь костяшками кулака.
— Как же помню, Монсеньор, брат короля… — Эжен тяжело дышал и мрачно смотрел на герцога исподлобья. — А еще тот, кто называл себя моим другом, даже был им, а потом предал меня, вонзив нож в спину. И все для того, чтобы трахнуть мою сестру!
Герцог стоял, опустив руки. Казалось, каждое слово Эжена било наотмашь.
— Эжен, я…
— Что ты? Посадишь меня в тюрьму, эту, как ее, куда дворян сажают? В Бастилию?! — Эжен зло усмехнулся.
— Дворян сажают в замок Иф, — тихо буркнул герцог Орлеанский. — Не собираюсь я тебя никуда сажать. Хоть ты и ведешь себя, словно сорвавшийся с цепи дикий зверь.
— А я
не собираюсь с тобой политесы разводить и ножкой шаркать за содеянное тобой! — каждое слово Эжена было наполнено гневом, как переспелый плод соком. — Ты лишил меня дорогих мне людей ради очередной интрижки!— Это не интрижка! — зло выкрикнул герцог. И уже тише добавил, — Я любил Арлетт… До сих пор люблю. Знаю, что без взаимности, но сердцу не прикажешь. Не поверишь, порой запираюсь в своем кабинете один, достаю из ящика письменного стола тот самый медальон с ее портретом и рассматриваю… Часами… Не ты один умеешь любить. Да, может, у меня это получилось бестолково, где-то подло… Но разве ты можешь сказать, что ты сам праведник передо мной?
Эжен устало прикрыл глаза, которые заломило от нестерпимой тоски так, что хотелось волком завыть. Почему, ну почему все происходит так нелепо?! Почему рвутся нити, которые, казалось, будут самими прочными и останутся такими навсегда?
Он слегка хлопнул по плечу оцепеневшего в раздумьях Филиппа и медленно побрел в направлении своей кареты.
Поль, завидя приближающегося хозяина, облегченно выдохнул и взялся за вожжи.
Глава 49. Этель. Ветер перемен
Шли годы. Моему сыну Рене, радости всей моей жизни, только что исполнилось уже пять лет. Мой муж, как и обещал, все это время не особенно докучал нам своим обществом и в вопросах воспитания полностью полагался на меня. Однако мне были даны четкие инструкции, которые я должна была выполнять беспрекословно.
«Рене — мой наследник, сын графа, — наставлял меня супруг, — поэтому он должен получить надлежащее воспитание и образование. Я предпочитаю, чтобы он воспитывался как английский джентльмен, потому что рассчитываю, что он укоренится в Англии. Поэтому он должен прекрасно знать культуру и традиции этой страны, а также вести принятый здесь образ жизни».
Он нанял для Рене гувернера и лучших педагогов, которые пытались моего озорного и шустрого мальчишку вышколить так, чтобы он ничем не отличался от сыновей лордов. Я не возражала (да и как я могла бы!), потому что хорошее образование и достойные манеры — это бесценный вклад в прекрасное будущее моего ребенка. Но в моей душе все сопротивлялось при мысли, что мы останемся здесь навсегда. Англия прекрасна, но моя тоска по Франции с каждым годом росла все сильнее.
Я пела сыну на ночь французские колыбельные, рассказывала ему о лавандовых полях Прованса, о доме его деда под Тулузой. Мой сынок в совершенстве владел английским, к тому же еще и самостоятельно изъявил желание изучать итальянский, но всегда с большим удовольствием говорил на родном языке. Каждый раз просил меня еще и еще рассказать о том, как я в детстве жила в монастыре, о своем умершем французском деде и о своих дядях Анри и Шарле, которых я и сама не видела уже много лет.
Жюстин писала мне, что парижский дом их был продан за долги, и она с ребятами перебралась в старое имение под Тулузой. Нельзя сказать, чтобы они жили богато, как прежде, но хватало на размеренную сельскую жизнь. Вместе с сыновьями-подростками она возделывала небольшой виноградник, из которого делали вино для продажи на ярмарках.
— Мама, а на ярмарках дети катаются на каруселях? — спрашивал меня Рене, который мало что видел, кроме учебы и строгого гувернера.
— Да, сынок, катаются. А еще они едят бублики и конфеты, — вспоминала я свои счастливые детские годы, проведенные в провинции.