Чтение онлайн

Но прежде чем я успел задаться остальными вопросами, сознание вновь обрело полную целостность, а органы чувств неожиданно заработали. В нос ударил острый медицинский запах, а до ушей добралась далёкая классическая музыка, звучащая с заметными помехами.

Я попытался открыть веки, в мгновение показавшиеся исключительно тяжёлыми, как налитые свинцом. Пусть и с трудом, но они всё же поддались, но картинка перед глазами была наполнена шумами, однако через несколько мгновений приобрела резкость, и я увидел перед собой человека.

Это был мужчина в летах, седой словно лунь и в белоснежно-белом халате. Он стоял рядом со мной и что-то писал в большом журнале, изредка бросая взгляд

в мою сторону. Похоже, это был доктор.

С трудом мне удалось повернуть голову. Как и любой здоровый головой человек, я ожидал увидеть современную больничную палату с многочисленными приборами, отслеживающими моё состояние, и паутиной из трубок с проводами. Но мои предположения с реальностью не имели совершенно ничего общего. Это была отдельная комната всего с одной кушеткой. Стены по-больничному белые, полное отсутствие хоть каких-то современных приборов, потолок выложен не пластиковыми плитами, а просто белый, покрытый побелкой. Даже свет шёл не от электрических ламп, вмонтированных в потолок, а всего от единственной лампы, в которой плясал огонь. Всё казалось столь старым, словно я и вправду переместился минимум на век назад.

— Людочка, кажется, пациент просыпается. — Послышался мягкий, как перина, голос, и перед моими глазами пощёлкали пальцами.

Доктор наклонился к моему лицу, пальцами шире раскрывая веки и внимательно следя за одной только ему известной реакцией. Я же попытался поднять руку, но конечность слушалась с большим опозданием, никак не желая отрываться от мягкого матраса.

— Как вы себя ощущаете? — спросил доктор, оставив мои глаза в покое и сделав несколько быстрых надписей на бумаге. — Головная боль? Нечёткость зрения? Проблемы с дыханием?

Я прислушался к своим ощущениям, но тело, ставя слабость за скобками, на большие проблемы не намекало, отчего я ответил доктору, мотнув головой, пока сам с трудом тянулся рукой к боку. Он оказался цел. Нет, не так. ЦЕЛ. Ни раны, ни плотно натянутого бинта, ни шрама. Ни-че-го. Но не бывает же такого! Или я умер и мозг решил мне показать самые интересные галлюцинации? Но ведь нет, прикосновения доктора я ощущал в полноте всех чувств.

— Сколько пальцев видите?

Врач провёл манипуляции, попеременно показывая мне оттопыренные пальцы. Я же с трудом отвечал, ощущая, что горло саднит так, будто по нему не так давно прошлись наждачкой. Но больше всего меня напугал голос. Уж что-что, но здесь я был готов отдать руку на отсечение, что это был не мой голос. За прожитые полвека к нему я успел слишком сильно прикипеть, а этот… Молодой, мощный, не так давно сломавшийся и сумевший стабилизироваться вот-вот.

Доктор моими ответами точно был доволен, и тут же подоспела девушка в длинном медицинском халате и убранными под платок с ярким красным крестом волосами. Она аккуратно подошла к высокой кровати, с звонким хлопком открыла какой-то пузырёк и, поддерживая мне голову, влила его содержимое прямо в рот.

От вкуса напитка меня едва не вывернуло наружу, встряхнуло и завернуло обратно, но с большими усилиями я смог удержаться, ощущая, как тепло разливается по всему телу вместе со страшным приливом энергии.

— Полегчало?

— Да, — признался я, чувствуя, как стал ощущать себя гораздо лучше. — Где я?

— В больнице, ваше благородие. Раны затянули, но организм истощился. Лекари своё сделали, но дальше вам нужно больше покоя. Удивительно, что после того, как рядом с вами взорвалась граната, вы вообще находитесь в живых. Признаюсь, я бы не стал делать ставки на то, что вы так быстро выйдете из комы, но вы оказались значительно живучее, чем можно было предположить, несмотря на все старания наших специалистов.

—

А что случи…

Но не успел я задать вопрос, как голова взорвалась иной картиной перед глазами.

Я выходил из кухонных дверей, попадая в большое помещение, залитое светом свечей и канделябров. Внутри стояло множество столов и вычурных стульев, накрытых вышитыми скатертями. За столами — мужчины в костюмах и женщины в красивых платьях, что ели серебряными приборами. Играет лёгкая классическая, а главное живая музыка.

Один из столов занимала пара мужчин. В отличие от всех остальных трапезничающих, они держались более напряжённо. Один — высокий, с худым лицом, светлыми волосами и цепким, как звериным, взглядом. Второй — пониже, с явно лысиной, неумело прикрытой остатками волос.

Отец. Я был уверен, что это именно он, и сам я шагал в его сторону, как в замедленном времени. Я хотел было уже поздороваться с отцом и его гостем, но меня остановила тень, мелькнувшая прямо перед окном ресторана.

Звон. Окно рассыпается на множество осколков, а вовнутрь влетает чёрный предмет. И только он достиг пола, как разорвался ярко-красным цветком.

— Вот чёрт…

В больнице меня продержали недолго, как для пациента, три дня пробывшего в коме. Доктор успел дважды меня осмотреть, с каждым разом только больше удивляясь тому, что я настолько быстро очнулся, и спрашивая меня, почему всё так быстро? Но что я мог ему на это вообще ответить? От прошлого хозяина тела у меня остались разве что малые отрывки воспоминаний, которые к тому мгновению не успели окончательно ужиться. Я вообще ощущал себя не в самом лучшем состоянии, прекрасно понимая, что нахожусь не в своём времени и точно не на своём месте. Я должен быть в двадцать первом веке, без всякого элемента магии, но теперь…

После второго осмотра ко мне в небольшую палату наконец заглянул уже новый гость. Я узнал его сразу — это Сергей Семёнович, которого в семье все просто звали Сергеем. Для семьи он был чем-то между семейного водителя и посыльного по мелким делам. Правда, при его-то возрасте, когда седина уже давно и прочно закрепилась на голове, пора бы уже уйти на покой, но частички памяти прошлого хозяина тела подсказывали, что у него желания уходить на пенсию не было, несмотря на всю готовность прошлого главы рода обеспечить Сергея деньгами на остаток жизни.

— Михаил Алексеевич, — на лице у Сергея было заметное и неподдельное выражение грусти, — хочу принести мои искренние соболезнования. Вы знаете, что Алексей Петрович для меня был не чужим человеком. Я много лет ему служил и не думал, что он отдаст Господу душу быстрее, чем я.

— Похороны уже провели?

— Да, ваше благородие. — Слуга кивнул и положил на кровать костюм, который нёс с собой. — Традиции требовали, чтобы его захоронили как можно быстрее, а вы, простите, находились на грани между жизнью и смертью. Потому Екатериной Алексеевной было вынесено решение, что нужно провести похороны.

Я кивнул, понимая, что, пусть этот человек и был мне чужим, но всё равно частичка воспоминаний, оставшаяся от прошлого владельца тела, точно бы сделала эти похороны намного тяжелее. В той жизни мне было немногим больше пятидесяти лет, но даже так я не сумел привыкнуть к похоронам. Тяжело это, особенно когда хоронишь человека, которого знаешь всю жизнь. Каким бы ты ни был крепким, суровым и мощным человеком, всё равно проступает скупая, ледяная слеза, открывающая ворота в тотальную грусть.