Чтение онлайн

Нас с Кариной, – тогда еще незнакомой семилеткой, – тощей, с оттопыренными ушами, которые она пыталась скрывать, но вечно слышала в свой адрес: «Убери волосы от лица», посадили за первую парту. Меня – из-за минус шести, Карину – по собственному желанию. Вторым ее вопросом после «Как тебя зовут?» стал тот, которым часто пытают детей взрослые. Связывают запястья, подвешивают на крюк и растягивают, ломая суставы, пока не раскаешься или соврешь. Карина по-взрослому затянула веревку потуже:

– Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?

В плечах заломило. Карина, не дождавшись ответа, на всякий случай выложила:

– Я буду актрисой.

Карину нелегко было представить на экране – особенно с оттопыренными ушами, – но к шестнадцати ее

подвижное лицо пришло в согласие и теперь без труда вписалось бы в рамки кадра. Карина пересматривала «Дни грома» сотню раз и убеждала себя, что похожа на Николь Кидман, если бы та была брюнеткой. И армянкой. В девятом классе она должна была наконец явить миру – или по крайней мере местным любителям самодеятельности – свой актерский талант и сыграть Джульетту в спектакле театрального кружка при Доме культуры, но так и не смогла выучить роль. Зато падала в обморок она на уровне «Оскара», когда не была готова к уроку.

– А ты? – Семилетняя Карина дернула веревку.

Кости хрустнули.

– Не знаю, – ответила я.

– У тебя что, нет амбиций? – Карина произнесла «анбиции», но тем не менее смогла меня впечатлить.

Я подумала, что амбиции – это какие-то болячки, и долго потом искала их у себя на теле.

Карина не попадет в театральный – забудет слова басни на вступительном экзамене. Лето красное пропела… Но Карина не захочет возвращаться домой. На деньги, которые отправит ей Нушик, Карина пройдет курс стилистов, устроится работать в парикмахерскую на окраине и будет заниматься только мужскими стрижками, чтобы найти того, с кем у нее начнется настоящая московская жизнь. Мать она будет винить все равно, как бы та ни старалась. Но тогда я еще ничего не знала и мне казалось, что Карину ждет всемирная актерская слава, а меня…

– Ты уже решила, куда пойдешь? – Нушик растягивала меня на дыбе, как ее дочь девять лет назад, выпытывая признание.

– Не знаю, – ответила я по-прежнему. – Пед или мед. Вариантов в нашем городе немного.

– Ну а чем бы ты хотела заниматься? – не сдавалась Нушик, опытный палач. – Кем ты хочешь быть? Не думала уехать?

Не думала ли я уехать. Смешно. От ответа, который я бы не желала произносить вслух, меня спас громкий голос над ухом:

– Excuse me! [15]

Зеркальные очки на пол-лица, огроменная соломенная шляпа, рыжие завитушки на шее и улыбка, которую иностранцы предъявляют вместо «Куда прешь, корова?». Магазинно-диванная улыбка.

– Excuse me, do you speak English? [16] – какого-то черта спросила соседка, обращаясь к Нушик, не замечая меня.

Девчушка, лет четырех, в розовых сандалиях на носочки – похожие были и у меня, да, наверное, у всех девчонок в детском саду, – со штампованным бантиком, уткнулась ей в руку и теребила фенечку из бисера. Я вспомнила детские визги и плоские удары маленькой ладошки по воде, которые доносились по утрам из квартиры снизу вместе с песнями. Для дочери слишком большая, наверняка младшая сестра.

Нушик затрясла головой: «No, no!», и соседка защебетала, нарочно ломая язык:

– Простить, я плохо говорить по-русски… Could you help me please? [17]

Казалось бы, могла ли быть ее улыбка еще шире. Я вообще не понимала, что происходит.

– Я ищу… искать… – продолжала она, – watermelons… Do you have it? Watermelon [18] … Я не знать, как это будет по-русски…

– Арбуз, – сказала я.

Соседка наконец

взглянула на меня. Непроницаемые линзы, отливающие синим глянцем, были похожи на два крыла амазонской перламутровой бабочки, будто пришпиленной к ее переносице. Я видела такую на приезжей московской выставке, куда наш класс однажды привели с экскурсией. Правда, предполагалось, что бабочки будут живыми, но все они были намертво распяты на булавках.

Мне было не видно глаз соседки, но, кажется, она меня узнала, хотя, когда мы встречались в последний раз, я ползала по мокрому полу кухни на коленях. В этих же джинсах.

– Арбуз! – воскликнула Нушик. – No, no! Еще слишком рано для арбузов!

Я зачем-то зачем? попыталась собрать все свои скромные познания в английском для русскоговорящей соседки да что, в конце концов, происходит? и выдавила из себя:

– Too early. Later [19] .

Соседка сжимала подрагивающие губы, но не выдержала и расхохоталась. Нушик растерянно улыбалась, не понимая, что ее так развеселило. Даже продавщица помидоров отвлеклась от телефонного разговора.

– Ok, thank you! – отсмеявшись, проговорила соседка, развернулась и потянула ребенка за собой. – Come on, darling [20] .

Ненормальная.

– Стойте, стойте, – замахала руками Нушик, выхватила из коробки большой персик, дунула на него и протянула девчушке. – Вот, держи, только помыть надо… Помыть? – Она взглянула на меня.

– М-м-м… Wash, – сказала я.

– Вошь! – повторила соседка, все еще смеясь надо мной, потом наклонилась к ребенку, придерживая шляпу, что-то шепнула той на ухо, и девчушка, глядя под ноги, выдала еле слышное:

– Спасибо.

– И откуда такая нарисовалась? – проговорила Нушик, смотря вслед двум фигуркам, которые шли между рядами, держась за руки. – У нас тут сроду иностранцев не было…

– Ага, жопа мира! – закивала продавщица помидоров, выковыривая из зубов налипшую шелуху от семечек.

– Я, наверное, пойду, меня мама ждет. – Я подняла повыше тяжеленный пакет с яблоками, будто уйти без веского оправдания было невежливо.

На площадке перед крытыми павильонами ютились дачницы в разноцветных панамках, выставляя на раскладных стульях или тряпках, постеленных прямо на земле, вялые, пожелтевшие от солнца огурцы, занюханные пучки укропа и кинзы, семечки в кулечках из газеты, ведерки с неспелым кизилом – от его вида непроизвольно сводило зубы. Распаренным от зноя, им было лень даже переговариваться, и они молча наблюдали за сценой, которая разыгрывалась перед их глазами.

На ржавую рукоятку водяной колонки надо было навалиться всем телом, чтобы она изрыгнула струю нагретой за день воды с привкусом отборной канализации. Соседка безуспешно пыталась извлечь хоть каплю одной рукой, тоненькой и бессильной, придерживая второй юбку, чтобы не намочить длинный подол в грязноватой подсыхающей лужице. Девчушка подставляла под неработающий кран персик, покорно ждала. На пятачке у Святого источника, как прозвали колонку местные торговцы, вечно терлись загорелые босые мальчишки, цыганята – мамино словечко, но помогать они не спешили, только тихонько шептались в стороне, а те, кто понаглее, показывали пальцами и прыскали от смеха в ладошку.